Чтение онлайн

И сочинял! Какая злая ирония: страдание неизменно делало мою лиру более красноречивой; а оды о любовных муках, которые я теперь исполнял еженощно, могли не только разжечь страсть в Клитемнестре и вдохновить Эгиста на подвиги, но также и вовлечь Меропу в совершенно неуместные игры и тем приблизить мое собственное падение! Он был никак не Агамемнон, этот сын Фиеста, да и умом не вышел под стать нашей Царице, но он был отнюдь не дурак; он с ходу оценил ситуацию, и не важно, планировался ли его визит в Микены как невинная дружеская поездка или у него уже заранее был какой- то план действий, он быстро понял что к чему и остался погостить. Остроумен, да, Зевсе всеблагий, я бывал остроумен, но только ревность обостряет еще и зрение; я едва ли не сразу разобрался в его мотивах, он так часто заговаривал об Ифигении, и обливал грязью Елену, и отпускал шуточки в сторону Меропы, и осуждал войну, и как бы в шутку принимался рассуждать о том, какая это будет сила, если его собственный город и город Клитемнестры объединятся под единым руководством — и все это время старательно выказывал, как он прислушивается к суждениям Царицы, и восхвалял ее искусство управления государством, спрашивал ее совета в разного рода административных вопросах… и громко причмокивал губами всякий раз, когда Меропа, которую он, едва ее увидев, тут же затребовал себе в личные виночерпии, обходила стол с полной амфорой.

Мне тоже он старательно льстил, я видел это невооруженным глазом, делал комплименты моему таланту, повторял восхищенные отзывы Клитемнестры, завидовал, что я отхватил себе такой лакомый кусочек, как Меропа. Он, коварный, притворялся, что действительно верит в меня как в действующего жиголо Клитемнестры, и, подмигнув, спрашивал, какова она в постели, чем вызывает с моей стороны самые горячие возражения: да нет, я еще ни разу не уложил ее в койку; он тут же шел на попятный и соглашался, что если мужчина спит с такой женщиной, как Меропа, на прочих ему смотреть уже некогда и незачем — и тем пробуждал во мне колкие сквознячки вины за небрежение своими обязанностями в этой жизненной сфере. Со временем он стал гораздо смелее чувствовать себя за столом, он возглашал во всеуслышанье, что за всю свою жизнь он отымел пять сотен женщин, и приглашал Клитемнестру стать пятьсот первой, хотя бы только для того, чтобы уесть Агамемнона, которого он искренне ненавидел, а Меропу — пятьсот второй, после чего он совратит всех остальных женщин, сколько их найдется во дворце. От меня, для пущего спокойствия, — со смехом говорил он, — ему придется отделаться, или позолотить, как это делают с некоторыми другими певцами; почему бы мне не отправиться куда- нибудь подальше, пошататься по свету, попробовать заморскую кухню и заморских девчонок, выступить в кулачных боях, заделать полдюжины ублюдков? Мне, с точки зрения профессионального роста, это принесло бы неоценимую пользу! А тем временем они с Царицей наставят Агамемнону густые и развесистые рога, из чистой любви к искусству, соединят два царства, а потом, если все сложится удачно, угостят муженька топориком и выстроят свой союз уже не на постоянной основе: Клитемнестра будет командовать всем этим курятником, а он оттянется от души во всех кабаках и на всех Меропах соединенного царства.

Все это говорилось в порядке как бы дружеской как бы шутки; Клитемнестра усмехается в сторону, Меропа бранит его за наглость. Но я видел, как вспыхивали у Царицы глаза, и вовсе не от моих аккордов; а позже Меропа говорила мне: «По крайней мере, с ним можно хоть о чем-то поговорить, кроме политики и музыки». Я и сам смеялся над его сальностями, как бы ни задевала меня новая роль Меропы и то явное удовольствие, которое она от этой роли получала: мерзавец был востер, и хотя мне искренне претила сама возможность представить его себе верхом на Царице — даже и не говоря о моей недоудовлетворенной голубке, — как он взгромоздит на нее свое брюхо, похохатывая сквозь густые баки, мне импонировала его дерзость с женщинами, его ненасытная жажда брать от жизни все до последней капли: полная противоположность моему не слишком удачному душевному складу. Увы мне, увы, вот здесь-то я и погиб: по большому счету мне нравился этот негодяй, так же как нравилась Клитемнестра и даже Агамемнон; как нравилась Меропа — и это чувство не имело ничего общего с любовью или желанием; веселый, бойкий на язык чертененок снова проснулся в ней и расцвел, разбуженный Эгистом, в первый раз после того, как мы ушли от наших коз, — и очаровал видавший виды микенский двор. Более всего меня выбивала из колеи их энергия, невероятное количество энергии, которая буквально ключом била в них всех и в каждом в отдельности: мародеры, клятвопреступники, гонители поэтов — восхитительные, внушающие ужас! Глядя в глаза Клитемнестры, я едва ли не физически слышал, как она стонет от наслаждения под этим жирным узурпатором, как бы она ни презирала его тягу к пошлой роскоши, как бы ни была увлечена своими тайными планами; я мог себе представить, как она опустит топор на голову Агамемнона, как станет смеяться вместе с Эгистом над запачканными кровью руками, как повалит его на себя бок о бок с окровавленным трупом — и улыбнется, когда в момент наивысшего наслаждения ударит его кинжалом! Я слышал и его, как он смеется над ее коварством, покуда жизнь вытекает из него, клокоча, на ее вожделенное тело: блядски славный трюк, Клити, девочка моя дорогая, а теперь вперед, ты одна осталась у власти! И в Меропе, в моей такой тихой, такой послушной, в моей сладкой: в этой новой ее царственной улыбке, в том, как она перехватывает и кусает руку ущипнувшего ее Эгиста — начала проглядывать новая женщина, и паре Лединых птенчиков до этой женщины было как до луны. Нет, нет, мне такие не нужны, и жизнь такая тоже не нужна — но презирал за это я исключительно самого себя, не мир.

Шли недели; Клитемнестра ни звуком не обмолвилась о моей gaffe [54] ; Меропа попеременно делалась со мной то чрезмерно молчаливой, то невыносимо капризной, то до странности пылкой. Я начал придумывать себе, что они обе уже успели лечь под Эгиста; в самом деле, откуда мне знать — думал я в самые мрачные свои минуты — может быть, за моей спиной они уже давно дают направо и налево любому мужику во дворце, от министра торговли до конюха, и смеются надо мной вместе со всем остальным городом. Тем временем козломордый Эгист продолжал вовсю расхваливать мой талант (и, надо отдать ему должное, со знанием дела, даже при всей его грубости; у него был хороший слух, и он был знаком с каждым менестрелем во всех ближних и дальних греческих городах), хотя и шпынял меня при этом за общую неловкость, манеры и за отсутствие жизненного опыта. В Греции, из конца в конец, вам было не сыскать человека с подобным нюхом на чужие слабости: он мог вполне серьезно, в паузе между шутками, заметить, что, будь я хоть немного искушен в делах мира сего, я действительно мог бы стать крупнейшим поэтом эпохи; но если мои представления о жизни так и будут ограничены зваными обедами у Клитемнестры, а представления о любви — милостями Меропы, сколь бы неординарными они нам ни казались, то хочу я того или нет, но мой талант завянет в завязи, в то время как прочие мои коллеги расцветут и удивят мир плодами своего творчества. Вот, к примеру, Афины, говаривал он, прекрасный, в сущности, город; и тем не менее о человеке, который всю свою жизнь прожил, не выходя за его стены, не скажут, что он побывал в Афинах, но — что он так нигде и не побывал. Источником каждой сложенной мною песни является винный сосуд моего жизненного опыта, и если его время от времени не наполнять заново, то рано или поздно я осушу его до самого дна…

«Да, кстати, о вине, — добавил он однажды вечером, — два корабля нашей подружки Клити отправляются завтра в торговый тур по городам побережья, с грузом вина; и я тоже решил прокатиться с ними за границу. Десять портов, по три борделя в каждом, домой через два месяца. Не хочешь составить мне компанию?»

При одной только мысли о его отъезде сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди: я посмотрел на Меропу, которая стояла тут же, с амфорой в руке, и встретил прохладно-улыбчивый взгляд в мою сторону, она была в курсе. Эгист оценил выражение моего лица и расхохотался.

«Она никуда от тебя не денется, менестрель! А каким ты будешь любовником, когда вернешься обратно!»

Клитемнестра тоже, в свою очередь, приподняла бровь и улыбнулась. При прочих равных, я, наверное, счел перспективу подобной поездки весьма привлекательной, поскольку я и впрямь еще нигде не бывал; но сейчас мне хотелось только, чтобы уехал Эгист. Но эти улыбки — одна, улыбка моей царицы, другая, улыбка царицы моего сердца, которую я с таким опозданием взялся снова возводить на трон, — лишили меня всякого мужества. Я, пожалуй, подумаю до завтра, промямлил я, если, конечно, Царица прямо здесь и сейчас не порекомендует мне тот или иной выбор.

«А что, по-моему, идея хороша, — мигом среагировала Клитемнестра и добавила, с чисто Эгистовой насмешливой интонацией: — без вас двоих во дворце будет куда спокойнее, и мы с Меропой сможем хоть немного выспаться». Меня задела и эта панибратская нотка, и намек — как ты его ни толкуй — на то, что им обеим кто-то мешал спать. Царица спросила, что думает по этому поводу Меропа.

«Он сам говорил, что менестрель должен повидать мир», — ответила моя милая. Что мелькнуло в ее взгляде, спокойном и ровном, когда она обернулась ко мне: злость или грусть? «Так езжай и смотри. Мне все равно».

Пророческие слова! Какая в них насмешка над сиреной по имени Жизненный Опыт, чью песню я так старательно пестовал, куда старательней, чем песню собственного сердца! Чтобы довести насмешку над моей треклятой глупостью до логического предела, Эгист изменил стратегию и фактически спровоцировал меня на то, чтоб я поверил в иной, куда более горький смысл ее слов, каковые слова я вертел на языке в течение долгих и горестных лет вынужденного одиночества.

«Ты смотри, — с усмешкой сказал он мне, — а вдруг я задумал сыграть с тобой какую-нибудь злую шутку! Может, я спихну тебя как-нибудь ночью за борт или высажу на необитаемом острове, а сам приберу к рукам твою Меропу! Откуда тебе знать, Менестрель, может быть, она спит и видит, как бы ей от тебя отделаться; и вся эта идея с поездкой могла прийти в голову именно ей…»

Я вяло взбрыкнул в ответ: этот меч, мол, есть меч обоюдоострый. Моя проклятая, моя уязвленная фантазия принялась выдумывать причины, по которым нужно ехать, несмотря ни на что: в Микенах я теперь как на горячих угольях, морское путешествие может хотя бы немного остудить эту сковороду; Агамемнон вряд ли станет винить меня в недостойном поведении жены, если я буду вынужден уехать из города по ее же собственному приказу; может быть, и при других дворах есть потребность в Главных Менестрелях; я заслужу там безупречную, ничем не запятнанную славу, а потом пошлю словечко Меропе, чтобы ехала ко мне. И уж во всяком случае она будет вне пределов досягаемости от этой свиньи, когда мы оба уйдем в море; мое отсутствие — что в том такого уж невероятного? — всколыхнет в ее сердце былые струны; а когда я вернусь, непременно сыщется способ для нас обоих убраться куда подальше от Микен, и т. д. А тем временем… меня передернуло дрожью… мир, огромный и широкий мир! Дыхание мое пресеклось, глаза заволокло слезами; мы рассмеялись оба, Эгист и я, и по шутливому приказу Клитемнестры выпили того, что налила нам улыбчивая Меропа.

А на следующий день мы подняли парус, и смеялись, и пили вино, и мчались по винноцветному морю к нашей первой якорной стоянке: цветущему острову, обильному козами, забранному в каменную раму прибрежных утесов. Эгист не переставал эдак по-дружески издеваться надо мной и тогда, когда мы сгрузили на берег девять больших амфор: местные красотки, заявил он, суть существа очень пугливые, но любопытные, и если к берегу пристанет корабль, они обязательно прибегут посмотреть на чужаков издалека, из лесу; проворные, как нимфы, они ткут прекрасные ковры с изысканными рисунками и меняют их на вино, поскольку виноград на острове не растет; но уж такие они робкие, что даже близко не подойдут, пока чужаки не снимутся с якоря: и вот тогда они выбираются из своих убежищ и уносят амфоры, оставив взамен достойное количество собственной продукции. Если найдется человек, достаточно сообразительный, чтобы поймать одну из них, пленница с готовностью купит себе свободу и заплатит любовью; но ловить их — все равно, что ловить радугу или плеск морской волны. Предложение у него было такое: спрятаться на пляже, окружив себя со всех сторон амфорами с вином, команде дать приказ отойти от берега, как только девчонки подойдут, поймать себе по одной и насладиться выкупом. А еще того лучше, я мог бы успокоить и привлечь их музыкой, которой, как ему говорили, в здешних местах отродясь не слышали.

«Если, конечно, ты не боишься, что я нарочно все это выдумал, чтобы тебя обмануть, — с усмешкой добавил он. — Эким идиотом ты будешь выглядеть, если схватишь за руку старенького винного торговца или останешься, как дурак, изнывать от нетерпения и страсти, пока я подниму парус и отправлюсь назад в Микены!»

Он спровоцировал меня поверить в собственную честность; спровоцировал на то, чтоб я поддался этой роскошной и нелепой грезе. Ах, он играл на мне, как мастер-кифаред играет на своем инструменте, с беззаботной легкостью, с безупречным искусством.