Чтение онлайн

Если бы я только знал, каким густым покровом скалолазов закутана та, первая гора, и сколько среди них людей куда более опытных и ученых, чем я, что некоторых готовили к этому восхождению с самого раннего детства, и теперь они знают наизусть каждый утес, каждую расселину, а в памяти хранят предания прежних скалолазов… Но я понятия об этом не имел; вот если только тот, особенный жанр моих фантазий, где живописались все возможные трудности и разочарования, а я плевал на них на всех с высокой горки. Как деревенский юноша, не представляющий себе истинных масштабов города, искренне уверен в том, что в первый же раз, когда он ступит на городские тротуары, он непременно встретит на улице того единственного из десятков и сотен тысяч здешнего жителя, с которым случайно знаком, и противу всяких законов вероятности именно так и происходит, — точно так же и я пригнал в базарный день в Микены своих коз, чтобы продать их с аукциона, и, не смущаясь тем, что в каждом местном кабачке уже музицировал какой-нибудь профессионал, подпер плечом Львиные ворота, взял в руки лиру и запел веселую пастушескую песенку, вполне уверенный, что сама царица услышит ее и тут же кого-нибудь за мной пришлет.

В этой песне, более или менее импровизированной, рассказывалось о молодом человеке, который представляется, в первом куплете, свежеприбывшим в город провинциалом, первым парнем из малонаселенного полесья: он поет о том, какой он замечательный кавалер, прекрасная партия для самой царицы. Во втором куплете к нему обращается женщина, старшая, чем он, годами, которая говорит, что пусть по видимости она самая настоящая шлюха, на самом деле она переодетая царица; она приводит очарованного певца в затхлый номер в каком-то портовом бардаке, который, как она уверяет, есть крыло королевского дворца, только сейчас крыло перестраивают, по ее личному распоряжению, так, чтобы оно ничем не отличалось от самого настоящего публичного дома: здешние шлюшки и проблядушки, объясняет она, суть увлекшиеся маскарадом придворные дамы, а коты и прочая шушера — их переодетые благородные возлюбленные. Что, нашему менестрелю маскарад показался слегка избыточным? Он не должен забывать о том, что причуды царственных особ сродни причудам божества, они обильны и непредсказуемы по наполнению своему и по своим последствиям. А хочется ей, открывается она провинциалу в третьем куплете, чтобы он лег с ней как с обычной уличной женщиной, ибо такая уж наиновейшая мода теперь в ходу между самых изысканных дам: свой первый в этом роде опыт она решила проделать именно с ним, поскольку, пусть даже низменное происхождение написано у него на лице, он показался ей натурой более утонченной по сравнению с прочим быдлом; а для того, чтобы все было взаправду, он должен будет заплатить за ее любовь весьма высокую цену, которую она спешит оговорить заранее. Парень смеется, он согласен, он только хочет — со всем уважением — указать ей, что назначенная цена выдает в ней полное невежество в профессиональной проституции; если ей угодно добиться полного жизнеподобия, она должна принять плату совсем незначительную, которую он тут же называет. Не скрывая некоторого разочарования, дама неохотно соглашается, но оставляет за собой право получить доплату, если ее любовное искусство превысит ожидания клиента. В пятом и шестом куплетах они берутся за дело, и способы их соития описаны в пусть непристойных, но с музыкальной точки зрения восхитительных каденциях; в седьмом женщина требует и оговоренной, и дополнительной платы, но поэт в самой вежливой форме ей отказывает; ее царственное великолепие не скрыть никаким маскарадом. Откуда он знает? Все дело в том, уверяет он, что он вовсе не пейзанский хлыщ, за которого себя выдавал; он принц в изгнании и бежит от гнева могущественного царя, чья супруга была его любовницей, покуда их страсть не открылась. Умоляя изумленную и не склонную верить словам даму не выдавать его столь умело замаскировавшейся местной знати, он обещает взамен никому не рассказывать о том, как уложил в постель Ее Величество. Я выволок своего героя из борделя под медоточивые раздумия о том, кем была его партнерша: королева, переодетая проституткой, или проститутка, переодетая королевой, переодетой в свою очередь, и так далее; и тут меня схватили два вооруженных стражника и приволокли, в свою очередь, в комнату на втором этаже близлежащей таверны. Дом был убог; комната роскошна; у окна, выходящего как раз на Львиные ворота, сидела царственная дама, окруженная сонмом служанок.

Что там насчет этого певца, полюбопытствовала она: он на самом деле был принц в штатском или все-таки простой деревенский пройдоха? Меня била дрожь, но я успел разглядеть необычайно ясные глаза на остро очерченном лице. Чтобы не было видно, как трясутся мои руки, я ударил по струнам, пробежался по взъерошенной памяти в поисках подходящей рифмы, набрал в грудь воздуха и спел в ответ:

«Только не спрашивайте меня, к какого рода королеве обращаться за ответом, — поспешно добавил я, — не слишком долго пробыл я в городе, чтобы успеть понять разницу».

Служанки в ужасе прижали ладошки ко рту; дама сверкнула глазами, то ли в гневе, то ли оценив тонкость хода, я так и не понял. «Проследи, чтобы он прошел эту школу», — приказала она стоявшему в другом конце комнаты пухлому господину, судя по виду, евнуху. И тут же на ее лице появилась гримаска раздражения, она велела нам уйти и обернулась к окну, так, словно ждала продолжения концерта.

Но история не ждет, срежем лишние углы: то была Клитемнестра, собственной персоной, имевшая обыкновение отдыхать в этой комнате после того, как пройдется для собственного удовольствия по праздничному базару. Ее евнух — Главный, как выяснилось, Придворный Певец — дал мне золотую монету и велел доложиться ему через дворцовую кухню, когда я в следующий раз буду в городе, на случай, если Ее Величеству захочется еще разок меня послушать. И несмотря на реальность златовласого чуда, которое лежало у меня на груди, когда на следующий день я рассказывал о своих приключениях, я все-таки был удивлен тому, что мечты имеют свойство сбываться.

«Царь и царица, они на самом деле есть! — дивился я. — И они хотят, чтобы я для них пел!»

Пробежавшись пальчиками по моему предплечью, Меропа сказала: «Потому что ты самый лучший». Мне нужно почаще бывать в городе, согласились мы оба, может быть, даже переехать туда насовсем; с другой стороны, было бы ошибкой отказываться от моего крестьянского происхождения и диалекта, как поступают некоторые: по крайней мере в поэзии (где обитали единственные знакомые нам короли и придворные), подобные претензии всегда кончаются полным фиаско. Слава и общение с умными людьми, несомненно, в какой-то степени меня изменят, но ради них я не должен меняться по существу: Меропа придерживалась мнения, что слишком рьяная погоня за светским лоском приводит к аффектации. Это с одной стороны. С другой, казалось мне, искусственно поддерживаемое состояние первобытной невинности дает в итоге не более чем словесные выверты и прочего рода чудачества.

«Мы станем часто сюда наезжать, — говорил я ей, — чтобы не забывать, кто мы такие».

Она погладила мои пальцы, в те дни еще не затвердевшие от струн. «А царица — она очень красивая?»

Я обещал в следующий раз непременно приглядеться повнимательней. Вскоре мы сказали нашим козам последнее прости и переехали в Микены. Меропа была напугана гомоном и грохотом, обилием людей и повозок и пришла в ужас от того, какие здесь у всех дурные манеры; но я объяснил ей, что в этом и состоит часть прелести огней большого города, и она успокоилась. Каждый день, с утра до вечера, в нашей маленькой чумазой комнатенке я упражнялся в своем искусстве, которому в былые времена предавался только там и тогда, где и когда меня посетит вдохновение; что ни вечер, я отмечался на царской кухне, где околачивалась еще примерно дюжина других фигляров и певцов, которым тоже подфартило. Мне было не по себе в их обществе, и я держался наособицу, но с тем большим изумлением я слушал, как цинично они проходились по тем самым людям, которым льстили в своих стишках, и с тревогой наблюдал за той ленивой виртуозностью, с которой они исполняли друг перед другом свои номера, просто для забавы, в ожидании зова наверх. У меня и половины их искусства не было, ни пятой части свойственного им остроумия! Однако те песенки, которые я слагал на свой, деревенский лад — о деревенской мыши и мыши городской, о войне между муравьями и мышами, — встречали довольно-таки теплый прием; особенно после того, как я открыл в себе дар неявно высмеивать в подобных причудливых образах некоторые заметные при дворе фигуры — тех, кто, подобно самому царю, был совершенно глух к иронии, — и я видел, как глаза Клитемнестры вспыхивали поверх кубка с вином, как бы говоря: «Выставляй их ослами, коль скоро тебе это нравится, только не думай, что ты сможешь одурачить меня!», и монетка-другая непременно находила дорогу в мою сторону. Как лестно было безвестному деревенскому пареньку слышать похвалы своим песням из уст самой царицы и — предсказания большого будущего. Когда я возвращался домой, а случалось и так, что возвращался я уже засветло, я рассказывал моей сонной возлюбленной обо всем, что видел и сделал за день, а потом была любовь, если только прошедший день не выматывал меня напрочь, а порой, к сожалению, случалось и так. Свою первую золотую монету я отнес к золотых дел мастеру и заказал из нее колечко, подарок для подаренной мне богами; вот только я ошибся с размером, и Меропа, боясь, что она его потеряет, упросила меня носить кольцо вместо нее.

Когда-то, много лет назад, я рассказывал сюжеты просто так, чередуя изложение идей и драматизацию событий, давал характеры и отношения в развитии, накладывал слой за слоем ярких деталей и риторических красот, и так далее. Я давно уже не тот дилетант, который подпирал плечом Львиные ворота; я знаю, что к чему в моем хозяйстве. Но, боюсь, мы слишком далеко ушли от подобной роскоши, Елена и я; мне нужно выбраться к здесь и сейчас; истинная драма, для вашего покорного слуги, состоит в том, сможет ли он вообще осилить всю эту историю — пусть это не самый захватывающий в мире сюжет, но такие уж у нас дела. Моя история стара как мир, по крайней мере в данной ее части; таких в любой библиотеке пруд пруди; я стану бросать вам кости, чтобы вы нарастили на них мясо или чтобы было, чем поковырять в зубах, — воля ваша.

Я собирался написать Анонимиаду в девяти частях, соответственно (так, чтобы дать вам возможность толкнуть соседа локтем в бок и сделать подобающее наблюдение) числу амфор и, аналогично, числу муз; или же в семи частях, плюс заглавная и хвостовая части: годы моего одинокого островного житья в контексте причин и следствий. Пролог должен был задать, и, надеюсь, задал, исходный яркий образ, а также общую нарративную интонацию и точку зрения: певец, выброшенный волею судеб на некую скалу в Эгейском море, начинает свою историю, попутно следуют самохарактеристика повествователя и намеки на те обстоятельства, которые привели его к нынешнему плачевному состоянию. В частях с Первой по Четвертую эти обстоятельства должны были быть детально изложены, с Пятой по Седьмую: стадии его жизни на острове, vis-a-vis со своим поэтическим искусством — невинная словоохотливость, немое молчание, немногословное владение собой и темой, соответственно, — и, таким образом, настоящее время повествования должно было понемногу подверстаться к настоящему времени повествователя. Эпилог — нечто вроде послания, адресованного тому человеку, который, может быть, однажды, несмотря на все препоны, прочитает мой текст. Но хоть вам и предстоит прочесть ряд расположенных по порядку глав, создавались они совсем в другой последовательности: написав заглавную часть, я начал опасаться, что, несмотря на все мои расчеты, мне может не хватить места для того, чтобы успеть рассказать всю эту историю; а поскольку вся она более или менее вращается вокруг Четвертой Части (заглавная часть и три главы до Четвертой, три главы и Хвостовая Часть после), я поделил шкуру Елены надвое, дабы соблюсти должные повествовательные пропорции; затем, вместо того чтобы развивать заявленную в заглавной части экспозицию, я толкнулся от сделанной чуть раньше ремарки, начал с середины и написал Части Пятую, Шестую и Седьмую. Затем остановился в начале Хвостовой, которую оставлю чистой и запишу на ней свои последние слова, а сам вернулся к сочинению Частей Первой, Второй и Третьей, а также основополагающей Четвертой Части. Но, к сожалению, мне все-таки приходится жертвовать формой ради сути, и чаще, нежели я предполагал; по крайней мере время от времени мне придется рассказывать, а не показывать происходящее; если вы никак не можете обойтись без диалога и без метаний туда-сюда по сцене, шли бы вы лучше в театр.

Итак: в конце Первой Части имелось в виду рассказать о том, как наш менестрель, под чутким руководством евнуха, становится все более и более профессиональным художником, пока не превращается в любимого артиста Клитемнестры. Типический абзац гласит: Мы прекрасно друг друга понимали, Царица и я, в особенности начиная с того момента, когда вскрылась афера Париса и Агамемнон взялся призывать на действительную военную службу всех бывших дружков своей очаровательной свояченицы. Клитемнестру ничуть не впечатлило все это бряцанье оружием и болтовня насчет Национальной гордости — как, собственно, и меня — а на сестричку ей и вовсе было наплевать. Она всегда была в доме Тиндарея гадки утенком, наша Клити, и второй наградой для агонистов из дома Атреева; она знала, что Агамемнон завидует брату и что, пока он станет мстить за поруганную честь семьи, длинная череда троянских пленниц увидит много большее число Семейных Бриллиантов, нежели она успела увидеть за всю свою здешнюю жизнь. Жизнь в Микенах заставила ее нарастить защитные покровы, но она, как ни крути, до сих пор была шикарной женщиной; удивительно, как это она не наставила мужу рогов еще задолго до войны…

Помимо функций чисто экспозиционных, этот и подобные ему пассажи создают впечатление растущей осведомленности и заинтересованности нашего менестреля в делах двора. Его соответствующий профессиональный рост, за счет былого наивного и свежего пыла, должен быть подан в драматической корреляции с постепенным угасанием его мужской состоятельности в отношениях с Меропой (предсказанным чуть ранее в ряде символически значимых деталей, вроде промашки с колечком или того обстоятельства, что Главный Придворный Певец — евнух), хотя возможен и противоположный вариант. Меропа по-прежнему гордится успехами своего любовника, но заявляет ему в горячей и очень трогательной речи, что простая пастушеская жизнь нравилась ей гораздо больше, как, собственно и те песни, которые когда-то он пел на горных пастбищах и которые теперь вызывают в нем разве что ощущение некоторого внутреннего неудобства. Певец и сам размышляет над тем, к добру ли приведут известные перемены в его жизни и творчестве: все дело в следующем — он говорит с ней об этом, когда они как-то раз выбираются за город, чтобы навестить свое стадо, — он выбрался из деревни, но так и не сумел, несмотря на весь свой успех, стать частью придворного круга, и вот теперь он всюду чужой. Раньше он пел о козлах и о козочках так, словно они были — Дафнис и Хлоя; теперь он поет о галантных придворных любовниках как о самцах и самках. Ему сдается, что в последнее время часть его песен в каком-то отношении можно свести к простым формальным трюкам, в других преобладают вычурность и заумь; корме того, рост придворного статуса в нынешних Микенах влечет за собой все большие и большие сложности: с одной стороны, Агамемнон, ссылаясь на национальные интересы, требует антитроянских песен, с другой — Клитемнестре нужны убийственные анти— «Илиады», чтобы дать пищу растущему в ней чувству обиды. До сих пор ему удавалось поддерживать некое шаткое равновесие, к примеру, за счет ирои-комического изображения собственной неразрешимой дилеммы — но старого евнуха совсем замучил артрит, и наш рассказчик не исключает возможности, что, несмотря на молодость, он сам окажется в числе реальных претендентов на замещение вакантной должности Главного Придворного Певца: как только у него на голове окажется этот лавровый венок, проблема кви про кво может стать более чем остро. Но, невзирая на все эти соображения (заключает он), невозможно разыгрывать утраченную невинность, или, другими словами говоря, вернуться по собственным следам можно только в одном-единственном случае — если ты сперва опишешь полный круг. Меропа ничего ему на это не отвечает; менестрель пытается развлечь ее своим новым сочинением, но ни ее, ни коз (которые в былые времена собирались в кружок, как только он брал в руки лиру) ему увлечь не удается. Оставшаяся часть поездки проходит из рук вон.