Чтение онлайн

Ей почти пятнадцать лет, шерсть вокруг глаз, носа и подбородка поседела. Она стала медлительной и скованной, но для меня она всегда была щенком и навсегда останется лучшим подарком на день рождения, который когда-либо получил трехлетний мальчик.

Сьюки забралась ко мне на руки, а потом опустилась мне на ногу, так радостно виляя хвостом, что спина дрожала.

— Привет, красавица, — опустившись на колени, я обнял ее. — Как моя девочка?

Она наградила меня облизыванием лица и попыткой подать лапу, несмотря на артрит.

Прижимая ее мордочку к своим рукам, я чесал ей уши и прижимал нос к ее носу. — Я скучал, да, скучал.

Боже, как я любил эту собаку.

Она была моей малышкой.

Мне было все равно, что говорили ребята или как они смеялись над ее именем.

Сьюки была моей, верной до последнего, и я обожал ее без меры.

Хорошо, что она не могла говорить, ведь старая девчонка знала обо мне больше, чем кто-либо другой на этой планете. Эти большие коричневые глаза всегда трогали меня, а маленькая седая бородка вокруг рта дергала сердце.

Я не понимал, как люди могут причинять боль животным, особенно собакам.

Они слишком хороши для нас.

Люди не заслуживают той любви и верности, которые дарят собаки.

Я любил собак.

Я доверял им.

В чем-то есть магия в том, как собака смотрит на тебя: ей все равно, знаменит ты или бездомный.

Главное, как ты обращаешься с ней. И как только она выбирает тебя своим человеком, у тебя на всю жизнь появляется верный друг.

Я не думал, что люди способны на такую заботу и преданность.

Бонни и Капкейк, расстроенные тем, что я не обращаю на них внимания, громко скулили и прыгали мне на спину.

Если бы не было так холодно и если бы я не был так устал, я бы пробежался с ними по газону, чтобы их утомить, но сил стоять на ногах едва хватало, поэтому я решил воздержаться.

Я уделил время всем трем, поглаживая их по животу, и особенно еще раз почесал уши Сьюки, прежде чем подняться и пойти внутрь.

Чемодан у задней двери подсказал мне, что мама дома.

Если бы я не увидел чемодан, я бы понял это по запаху тушеного мяса, доносящемуся из кухни.

Следуя за ароматом, я прошел через прачечную на кухню.

Там стояла мама у плиты.

Она стояла ко мне спиной, в одном из этих костюмов для работы, волосы собраны в красивый зажим — и выглядела как дома.

При виде ее с плеч упал груз.

Мама работала в лондонской модной компании, постоянно в разъездах, и я скучал по ней эти три недели, пока ее не было.

Не осознавал, насколько сильно, пока не увидел ее.

— Джонни! — закричала она, обернувшись с деревянной ложкой в руках. — Ты дома!

Она бросила ложку на стол, вытерла руки фартуком и ринулась ко мне. — Иди сюда, дай обниму тебя.

Я шагнул к ней на короткое объятие, которое растянулось на тридцать секунд.

— Мама, — я засмеялся, освобождаясь от ее «смертельного объятия». — Я все еще здесь, расслабься.

— Я так скучала, — она отступила, наблюдая за мной материнским взглядом. — Черт, ты вырос еще на фут.

— За три недели? — я поднял бровь.

— Не будь умником, — ответила она с мрачной улыбкой.

— Я всегда умный, — подмигнул я, поцеловав ее в щеку, и направился к тушеному мясу. — Умираю от голода.

— Ты вообще ел?

— Конечно.

— Как следует?

— Всегда.

— А как школа?

— Школа есть школа.

Она не спрашивала про регби. Всегда вопросы о школе, друзьях, домашке, моем дне и, боже, о моих чувствах.

Но никогда про регби.

Мама просто хотела, чтобы я знал, что заботится обо мне полностью, а не только о моем увлечении.

— А Джерард? — мама называла Гибси по имени. — Как он?

— Как всегда, — я зачерпнул себе тарелку. — Папа уже вернулся из Дублина?

Отец был адвокатом, довольно известным, и часто ездил между Корком и Дублином. Все зависело от клиента и серьезности дела.

— Он вернется не раньше середины марта, — сказала мама, присаживаясь напротив меня. — Я сегодня утром была в Дублине, пообедала с ним и потом поехала домой.

— Зачем ты это сделала? — я спросил, между кусками тушеного мяса. — Могла бы задержаться там пару дней.

— А как ты думаешь? — мама оперлась локтями на стол и улыбнулась. — Потому что я хотела увидеть своего малыша.

Я закатил глаза. — Я не малыш, мама.

— Ты всегда мой малыш, — ответила она. — И всегда будешь. Даже если вырастешь до двух метров семьдесят. Ты все равно мой Джонни.

Черт.

Что тут скажешь женщине такой?

Я оставил ложку, поднял тарелку ко рту и допил до последней капли, прежде чем поставить ее и с облегчением вздохнуть.

Никто не готовил так, как мама.

Не шефы в академии и не рестораны на вынос.

Она родила меня и знала, что мне нужно прямо сейчас.

— Вижу, твои манеры не улучшились, — мама фыркнула, делая строгое лицо.

— Не могу с собой справиться, — подмигнул я.

Я взял добавку и стоял у плиты, поглощая еду.

Сидеть не было смысла, когда можно съесть все и сразу.

— Как прошел осмотр на прошлой неделе? — спросила она. — Доктор Мерфи доволен, как ты восстанавливаешься?

Не знаю, потому что я не ходил…

Я пробурчал что-то невнятное, поглощая еду.

— А врачи из Академии? — настаивала она. — Они ведь не хотели, чтобы ты возвращался так скоро?

Опять бурчание.

Если бы я солгал, мама все равно бы все увидела.

Если бы сказал правду, она бы паниковала.

Любой исход — одно и то же: либо она кричит, что я не покажу ей «интимные места», либо звонит отцу и говорит, что мне нужна помощь, потому что я умираю от «гангрены полового органа» или чего-то еще ужасного.

Лучше избегать этой темы.

— Рад, что ты дома, — сказал я, — но пойду в свою комнату делать домашку. Пятый год меня убивает. Думаю, взять пару занятий по ирландскому.