Чтение онлайн

А теперь стало еще хуже — потому что не только она постоянно в моих мыслях, но у меня есть чертова фотография, чтобы мучить себя.

И я собирался мучить себя этой фотографией.

Я планировал это.

ГЛАВА 19

Поздние ночные проверки реальности

Шэннон

— Хороший день? — услышала я, когда переступила порог после ужасной поездки с Джонни.

Если бы кто-то другой задал мне этот вопрос, у меня бы точно был ответ. Но это был мой отец.

Он стоял в узком коридоре, с газетой, сжатой в руке, спрашивая меня о дне, а это было по-настоящему страшно.

— Ты что, совсем оглохла? — прогремел он, глядя на меня. Белки его глаз были полностью кровавыми. — Я тебе вопрос задал, девочка.

Вонь виски из его дыхания пронзила мои ощущения, а тревога взлетела до небес, пока я мысленно пыталась разобраться с происходящим.

Он получал пособие по социальным выплатам по четвергам.

Это был плохой день.

Не вторник.

Я подумала о дне недели и мысленно дала себе пощечину за неподготовленность.

Сегодня было первое марта.

И это был первый вторник месяца.

День детских пособий.

День, когда ирландское правительство выплачивало родителям ежемесячную сумму за каждого ребенка.

Что означало сотни евро, потраченные на букмекерские конторы и пабы.

Что означало недели нищеты и экономии для нашей семьи из-за неспособности моего отца контролировать себя.

Мое сердце сжалось.

Бормоча быстрый ответ, я достала ключ из замка, сунула его в пальто и обошла его огромную фигуру, собираясь стянуть пакет печенья из кухонного шкафа и бежать в безопасное убежище своей комнаты.

Собрав все силы и напрягая мозг, мне удалось добраться до кухни, но как зловонный запах, и в прямом, и в переносном смысле, отец проследовал за мной.

Он прислонился к дверному косяку, сжатая газета в руке блокировала мне выход.

— Как в школе? — прорычал он.

Я повернулась спиной, занимаясь перебором пакетиков супа и банок с фасолью, и ответила: — Нормально.

— Нормально? — насмешливо произнес он. — Мы платим четыре тысячи евро в год за «нормально»?

Вот оно.

Вот он.

— Все было хорошо, папа, — быстро вставила я. — День был продуктивным.

— Продуктивный день? — передразнил он меня, тон был насмешливый и злой. — Не умничай со мной, девочка.

— Я не умничала.

— И ты опоздала, — прорычал он, слова сливались в пьяную кляксу. — Почему ты опять опоздала?

— Я пропустила автобус… — выдавила я, в панике.

— Чертовы автобусы, — зарычал он. — Чертово частное училище. Ты боль в заднице, девочка!

Нечего было сказать, так что я молчала.

То, как он всегда называл меня «девочка», словно это было оскорблением за то, что я — женщина, сегодня меня даже не раздражало.

Я была в режиме самосохранения, понимая, что нужно делать, чтобы выйти из комнаты невредимой: терпеть его гадости, молчать и молиться, чтобы он оставил меня в покое.

— Знаешь, где твоя мать, девочка? — прорычал он.

Я снова не ответила.

Это не был настоящий вопрос.

Он просто нагнетал меня информацией перед ударом.

— Она надрывается ради тебя! — орал папа. — Работает до изнеможения, а ты — избалованная маленькая стерва, которая думает, что она лучше всех.

— Я не думаю, что я лучше всех, — пробормотала я и тут же пожалела, что подлила масла в уже горящую огнем ярости.

— Посмотри на себя, — презрительно сказал папа, размахивая рукой. — В своей чертовой дорогой школьной форме. Опаздываешь домой. Думаешь, что ты дар божий. Ты шлялась с кем-то? — он сделал несколько шатких шагов ко мне. — Вот почему опять опоздала? Завела себе парня?

Я сразу отпрянула, но не осмелилась открыть рот, чтобы защищаться.

Он бы мне все равно не поверил.

Девять раз из десяти это только усугубляло ситуацию.

А десять из десяти — отвечать ему приводило к болезненному удару по щеке.

— Вот оно, да? — насмешливо сказал он. — Ты спала с каким-нибудь пафосным регбистом с папиными деньгами из твоего дорогого Томмена. Развратилась, маленькая шлюшка!

— У меня нет парня, папа, — выдавила я.

Он резко замахнулся рукой и ударил меня по щеке скатанной газетой. — Не ври мне, девочка!

— Я не вру! — всхлипнула я, прижимая обожженную щеку.

Бить газеты по лицу может показаться не больно, но когда человек в три раза тяжелее тебя, это больно.

— Объясни это, — потребовал отец, разрывая газету, и резко пролистывая страницы, пока не остановился на спортивном разделе. — Объясни!

Слезы мешали мне видеть, и я опустила взгляд на страницу, на которую указывал папа, и кровь застыла в жилах.

Там я была, вся в цвете, улыбающаяся глупому фотографу, с Джонни, обнимающим меня за талию, все в улыбках и румянце.

Я не могла думать о фотографии и почему ее напечатали в крупнейшей газете Ирландии — я была в ужасе.

Так страшно, что я чувствовала вкус страха.

Ты умрешь, Шэннон.

Сегодня ночью он тебя убьет…

— Он капитан команды по регби, — поспешила я сказать, пытаясь придумать ложь, чтобы выбраться из предстоящей порки. — Они выиграли важный матч, — лепетала я, хватаясь за соломинку. — Мистер Туми, директор, заставил нас всех встать для фото с ним… я его даже не знаю, папа, клянусь!

Я знала, что должна была ожидать следующий шаг отца — он довел это до мастерства годами, — но когда он схватил меня за горло и прижал к холодильнику, я все равно была ошарашена.

Сжимая горло, он шипел: — Ты мне врешь…

— Я… не… — задыхаясь, пробормотала я, царапая его руки. — Папа… пожалуйста… я не могу… дышать…

Раздался звук открывающейся, а затем быстро захлопнувшейся входной двери.

Папа отпустил мое горло, и я физически расслабилась.

Задыхаясь, я отползла от него.