Чтение онлайн

Сверхзависимость от Германии порождала смятение и недовольство тех национальных элементов в России, которые (по разным причинам) желали диверсифицировать связи с Европой, осуществлять независимый экономический курс. Русские видели перед собой две главные цели: первая и основная — стать самостоятельным индустриальным центром; вторая — избежать угрозы преобладания в Европе германского «второго рейха». Здесь сказывалась и ущемленная национальная гордость, и озлобление теснимых немецкими производителями конкурентов на внутреннем российском рынке. Западноевропейские правящие круги также боялись того, что тандем Германии с подчиненной ей экономически Россией будет необорим и послужит Германии основанием гегемонии в Европе и мире.

Враждебность к германскому экономическому могуществу испытывали как справа — партия крупного русского капитала, так и слева — народники и их политические наследники социал-революционеры. Так, эсер А. Огановский утверждал, что Россия — независимая страна только, формально, все в большей степени она принимает черты германской колонии, так как русское население превратилось в объект эксплуатации со стороны правящего класса Германии. А русские капиталисты указывали на тяготы русской промышленности, отступающей под натиском германских производителей. Три политические партии буржуазии — кадеты, октябристы и умеренные правые — призвали в 1914 г. к денонсации «невозможного, несправедливого, оскорбительного и наносящего материальный ущерб» торгового соглашения, навязанного Германией России в период ее военного кризиса. В России возникла буквально общенациональная кампания за освобождение страны от германского экономического засилья. Часто цитировались слова министра торговли С.В. Тимирязева: «Мы не можем позволить, чтобы русская промышленность была полностью сокрушена германской индустрией» [70].

Союз южных российских экспортеров в марте 1914 г. принял в Киеве следующую резолюцию:

«Россия должна освободить себя от экономической зависимости от Германии, которая унижает ее как великую державу. С этой целью нужно предпринять немедленные шаги для расширения нашей торговли с другими государствами, особенно с Британией, Бельгией и Голландией, которые не имеют заградительных тарифов на сельскохозяйственные продукты. Когда будет заключено новое соглашение с Германией, оно должно предусматривать такое положение, когда русские рабочие, отправляющиеся в Германию, будут заключать письменные контракты, которые обеспечат сезонным русским блага, предусматриваемые германским законодательством. Следует учитывать также возможности использования в самой России сотен тысяч русских сезонных рабочих, ежегодно отправляющихся в Германию. Желательно введение тарифа для компенсации открытых и скрытых привилегий германским промышленным трестам» [124].

Русское министерство транспорта пришло к решению передать будущие контракты не традиционным германским партнерам, а их французским и английским конкурентам. Русское военно-морское министерство издало циркуляр, согласно которому ограничивались контакты с германскими фирмами. Военное министерство последовало за министерствами транспорта и военно-морского флота. Министр финансов России А.П. Барк предостерегал: «Именно за счет своей торговли с Россией… Германия смогла создать свои пушки, построить свои цеппелины и дредноуты!.. Наши рынки должны быть для Германии закрыты. Наши друзья французы заменят немцев на русском рынке» [78].

Однако тесные отношения с демократическими державами Запада далеко не всем в России казались естественными. Против союза с ними выступали Святейший синод и министерство народного просвещения, имевшие дело с основной массой народа России. С их точки зрения, просвещенным верхам не следовало с такой легкостью играть на противостоянии Англии и Франции Центральным державам. Но сторонники Запада, веря, что масса корабля последует за рулем, проявляли неразумный оптимизм.

Как понятно сейчас, Россия нуждалась не в расширении своей территории, а в интенсивном внутреннем развитии. Впрочем, это было ясно и многим в начале XX в. Так, С.Ю. Витте и П.А. Столыпин резко выступали против участия России в коалиционном противостоянии в Европе. Витте полагал, что уже сама постановка вопроса, требующая выбора между Парижем и Берлином, влечет за собой катастрофу, союз же Петербурга с обоими антагонистами — Парижем и Берлином — обеспечит России два необходимых условия своего развития — безопасность и свободный контакт с Европой, а также создаст предпосылки прочной взаимозависимости главных европейских стран, их последующего союза с США.

Возможно, самым трезвым, сдержанным и расчетливым в системе русского управления было министерство финансов. Министр финансов понимал, насколько важны для развития России иностранные инвестиции и иностранный технический опыт, когда так бедно население, налоги приносят незначительные суммы и до западного уровня экономики еще далеко. Любой русский министр в 1856–1917 гг. — от Б.А. Ройтерна до В.Н. Коковцова — знал, что содержание огромной военной машины является для страны бременем большим, чем в любой европейской державе. И ничто не могло больше помешать сокращению дистанции между Россией и Западом, чем война, поэтому русские министры финансов сопротивлялись военным авантюрам. Ройтерн противился участию России в войне с Турцией в 1877 г., сознавая непомерную тяжесть внешней активности для незрелого промышленно-финансового организма страны. Наследнику Ройтерна Н.Х. Бунге достались лучшие времена — мирное правление Александра III, но и ему приходилось сдерживать военные расходы, губительные для бедной в своей массе страны (в конечном счете это противодействие Бунге стоило ему министерского поста).

Из министров финансов Николая II особенно противодействовал внешнеполитическим авантюрам С.Ю. Витте; например, он был категорически не согласен со схемами В.А. Нелидова, обещавшими России Константинополь, но тем самым ссорившими ее с Британией (1897). Именно под воздействием Витте Николай II выступил с идеей организации всемирной конференции по разоружению (1897). Витте руководствовался основополагающим принципом: мир идет на пользу развивающейся России, война ставит ее развитие под угрозу. Занимая эту позицию, Витте летом 1903 г. выступил против авантюр на Дальнем Востоке. Он считал, что даже отступление выгоднее России, чем риск безумной растраты небогатых ресурсов. Летом 1905 г., после маньчжурских унижений, Витте писал главнокомандующему русскими войсками генералу А.Н. Куропаткину, что в интересах России не следует пытаться играть роль мирового лидера, гораздо целесообразнее отойти во второй ряд мировых держав, организовывая тем временем страну, восстанавливая внутренний мир. «Нам нужно от 20 до 25 лет для решения собственных внутренних дел, сохраняя спокойствие во внешних делах» [78].

После учреждения Государственной Думы в 1905 г. наметилось сближение прозападного правящего слоя и народных масс благодаря единой политической системе и увеличившейся мобильности населения. Параллельно (и частично на смену) западному слою русского общества, реализовавшему себя в государственном строительстве, военном деле, науке мирового класса и литературе, начали подниматься глубинные слои другого, «второго» народа, сформировавшегося в автохтонной «окраинной» культуре.

Отражая растущее социальное напряжение российского общества, такие патриотические организации, как Союз городов и Союз земств, стали все более противостоять царской администрации. Министр земледелия А.В. Кривошеин определил опасность обозначившегося противостояния в простой формуле: «Будущее России останется непрочным, пока правительство и общество будут упорно смотреть друг на друга, как два противоположных лагеря, пока каждый из них будет обозначать другого словом «они» и пока они не будут употреблять слово «мы», указывая на всю совокупность русских».

Внутри России конкуренция европейского Центра и Запада наглядно показывала слабость собственно русской промышленности. Нужны были годы труда, обучения, восприятия опыта, рационального использования природных ресурсов, чтобы поставить Россию в первый ряд развитых стран мира. Еще в начале века С.Ю. Витте доказывал Николаю II:

«В настоящее время политическая мощь Великих держав, призванных выполнить исторические задачи, создается не только духовною силой их народов, но их экономической организацией… Россия, возможно, более других стран нуждается в надлежащем экономическом основании ее национального политического и культурного здания… Наше недостаточное экономическое развитие может вести к политической и культурной отсталости» [27].

Министерство финансов России, поставившее перед собой цель развить русские ресурсы с помощью Европы, т. е. финансировать индустриальное развитие страны, стало, по существу, центром «позднего западничества». Но невозможно было обратиться к Лондону, так как тяжелое наследие XIX в. сделало Россию и Британию почти «естественными противниками». Британское правительство и британские промышленники вовсе не желали помогать России развивать ее индустриальный потенциал, строить дороги, улучшать инфраструктуру, полагая, что Россия, став промышленным гигантом, может начать движение на юг, в направлении Индии. Витте пришлось обратиться за финансовой помощью к Франции и Бельгии.

Россия начала создавать свой центр экономического влияния. Он был слабее центрально- и западноевропейского или американского, но России удалось создать зону влияния там, где отсутствовала конкуренция с Западом, — в Северном Китае, Афганистане, Северном Иране, Корее. Такие образования, как Русскокитайский банк, служили твердой основой русского влияния. Но в те времена, когда царила «ажитация», «легкое» восприятие мировой эволюции, казалось, что российский колосс непоколебим и будущее Отечества обеспечено в любом случае, поэтому «скучных финансистов» не желали слушать. Великие проблемы мира, считали современники, не решаются на конторских счетах.