Стрела — иль молния — пронзает город.День обрывается, а там и вечерв прожилках звуков овладеет мноюза гранью этой паузы недолгой.Так ты была, безмолвная, за граньюмоих кошмаров, боль моя, морщинкана солнце, а потом ты возникалав дверном проеме, заслоняя небо.Рождалась из всего, из каждой формы,меня когда-то смутно оскорбившей,из каждой улицы, куда не смог быя никогда уже ступить от страха.Ты, неотступная, непоправимая,и стены, и замедленные тучи,и ласточки — все это образ мира,обрушившийся молча на меня.
165
Оттенок ( франц.).
* * *
«Опять любви светила проплывают…»
Опять любви светила проплываютнад головами нашими туманными,а мы сидим на разных берегахв неведенье. И кажется естественным,что я тебя не видел никогда,что вдруг ты возникаешь в древнем свете.Желанье? Сожаленье? И желанье,и сожаленье, тот же горький жар.Астральное вино пылало солнцемрасплавленным, и ты пила глоткамии вглядывалась в слепоту пейзажа.
МРАК
А вот как раз и час ночной, когдаиз глубины эфира проступаетрастрепанная голова земли,ее лицо, которое утешитьдолжны мы нашим бдением печальными тусклым светом городских созвездий.Рожденный в самых мрачных безднах ветертрясет засохшие сады, разноситпо улицам кошачьи вопли,расшатанными ставнями стучит;кто не боится выйти, видит ветер,мигающий фонарь, фигуры пьяных.Поведай, что принес мне этот день?Ведь ничего или немногим больше,чем открывает и скрываетпод низким небомпокров дождя открытый и закрытый —деревья, части города, повозки,людей, все тот же дождь, завесу пара.
ПОЛДЕНЬ, ВЕСНА
Жизнь — что ни день, из года в год одна и та же —течет в домах покорно, угнетаетлегко впадающих в унынье. Ветерпроносится по анфиладе улиц,где сушит стены, терзает мимозу.Молчит торговец счастьем безучастный,мужчина без обеих ног отвязываетсобаку от тележки, ждет;и женщина, укутанная шалью,идет сквозь чащу фонарей, деревьев.Там одиноко не кому-то,а всем, там в одиночествесвой хлеб жуют — вошло в привычку. Мукасродни терпению,которое я наблюдал,пока хватило духу,немая — только смелые из смелыхтерн вынимают из венца. Весна —и долгий день холодный освещаети губит первоцветы эфемерные.
Я вижу ее, теперь уже не одну, иную, чем прежде,в самой дальней комнате дома,при ровном свете — без цвета, без времени, — сочащемся через шторы:подобрав под себя ноги, она полулежит на диванерядом с проигрывателем, включенным под сурдинку.«Не в этой жизни, в другой», — сверкает ее взгляд, радостныйи вместе с тем уклончивый и словно бы оскорбленныйприсутствием человека, который сковывает ее и подавляет.«Не в этой жизни, в другой», — отчетливо разбираю в глубине ее зрачков.Эта женщина не только считает так, но гордо уверена в том,и это ее не последнее достоинствопо таким временам, как наши, что и для нее не чужие.«Ты, по-моему, знаком с моим мужем», — и он изображает кислую улыбку,столь же поспешную, сколь мимолетную, — дескать,он бы не противстряхнуть эту женщину, загнать назад, за стену тумана и лет;и когда он направляется ко мне, у него вид человека,с глазу на глаз, по-мужски, ставящего вопрос ребром.«Есть возможность что-то извлечь из грез?» — вопрошает он,устремив на меняпустые белые глаза не то палача с какой-нибудь скорбной виллы[167] ,не то гуру [168] .«Например?» — И я смотрю на нее, чей светлый взглядлучится нежностью ко мне, текучий и проницательный,и, похоже, немного жалеет меня, угодившего в эти цепкие когти.«Грезы души, достаточно зрелой, чтобы воспринять божественное,суть грезы, рождающие свет; но на более низком уровнеони омерзительное проявление животной сути, и только», —прибавляет они вперяет свои странные глаза, которые если и смотрят, то я не знаю куда.Я все еще не пойму, допрашивает ли он меняили сам по себе продолжает свой монолог без начала и без конца,не пойму и того, говорит ли в нем высокомериеили нечто черное и безутешное плачет у него внутри.«Но зачем рассуждать о грезах?» — думаю яи ищу для мысли убежищав ней, находящейся здесь, в этом мгновении вселенной.«А вы не грезите?» — вновь начинает он — как раз когда с улицыдоносится остекленелый крик детей, от которого стынет кровь.«Быть может, на грани между явью и грезой…» — лепечуи слушаю корундовую иголкув последних бороздках, без музыки, без щелчка.«Не в этой жизни, в другой», — как никогда, ликует,изливая неудержимый свет,ее горделивый взгляд, афиширующий независимость мыслиот мужчины, чьи несет она, и может — с охотою, ласки и гнет.
166
Супружеская чета ( франц.).
167
Скорбная вилла — фашистский застенок в Милане, созданный после провозглашения в 1943 г. «республики Сало».
168
Гуру — духовный наставник, учитель ( санскр.).
ДЖОРДЖО КАПРОНИ
Перевод Евг. Солоновича
Джордже Капрони(род. в 1912 г.). — Трогательное отношение к обыденным предметам и явлениям, верность автобиографическим мотивам, тонкая поэтическая техника, характерные для первого сборника Капрони, «Подобие аллегории» (1936), отличают и последующие книги поэта, испытавшего со временем некоторое влияние герметизма.
В дни второй мировой войны Капрони в рядах итальянской армии находился на Западном фронте, а после капитуляции Италии 8 сентября 1943 г. принял участие в движении Сопротивления. Книга 1952 г. «Стансы о фуникулере», с ее плачами-сонетами о войне, знаменовала собой новый этап в творчестве Капрони: «частная» биография поэта зазвучала в контексте общечеловеческой эпопеи.
Одной из самых своеобразных поэтических книг, написанных в XX в. по-итальянски, стал сборник Калрони «Семя слез» (1959), посвященный памяти Анны Пикки, матери поэта; книге свойственны мягкий лиризм, неподдельность чувств, искусная простота формы.
Стихотворения Капрони печатались в сборниках «Итальянская лирика, XX век» и «Ярость благородная». Публикуемые в томе перевода выполнены для настоящего издания.
ПОМНЮ
Помню старинную церковь,пустынную,в час, когда воздух оранжевеети каждый голос дробитсяпод сводом неба.Ты устала,и мы устроились на ступеньках,как двое нищих.А кровь бурлилаот удивления: на наших глазахкаждая птица превращалась в звездув глубине неба.
В ТО ВРЕМЯ КАК, НЕ ПРОЩАЯ СЬ…
Песни твоей вечерней —сладостных звуков большене дарит твой силуэтвоздуху над балконом,расцветшему было надеждой,порукой…Легкая песнясмолкла перед разлукой:в то время как, не прощаясь,мой день — не подав и знака —погружается в царство мракаи сгущается в сердце мгла,повернулась ты и ушла.Больше тень тобою не скрашена,ночь упала, просвета нет,восковая свеча погашена.
НА ЗАРЕ
Моя родная, в баре на зарекак тянется зима и как я зверскипродрог — а ты все не приходишь! Здесь,где каменеет кровь, где, как ни лезьиз кожи, не согреешься, — о, боже,что слышу я? Что там, на пустыре?Какой трамвай то открывает дверибезлюдные, то закрывает?.. Дрожирука не знает, ну а если зубыдробь выбивают о стакан, быть может —в колесах зло. Иначе почему бы?Но чур, не говори, что всходит солнцевместо тебя, что из-за этой дверия смерти жду. Молчи, по крайней мере!
УТРЕННИЙ ВЫХОД
Ловкая, как балерина,по ступенькам сбегала Аннина,тоненькая, молодая,и, в темноте оставляялегкое облачко пудры,выходила навстречу утру.По улице шла — улыбалась,и тень перед ней расступалась:было еще очень рано(чуть свет поднималась Анна).Вся улица Амедео,услышав ее, просыпалась.Нежный затылок детский,родинку над губою,пояс, стянутый туго,поступь ее вся округазнала — само собою,когда она приближалась,к жизни все пробуждалось.Тень перед ней редела.Шла работница-королева,лицо покоем дышало(а сердце чего-то ждало),и все закоулки кварталадробь каблучков облетала.
ВИТТОРИО СЕРЕНИ
Витторио Серени(род. в 1913 г.). — Первая книга Серени, «Граница» (1941), рожденная воспоминаниями и интонационно созвучная лирике Унгаретти, подкупала искренностью лирического монолога и свежестью образов. Вскоре после ее выхода поэт был призван в армию и отправлен сначала в Грецию, потом в Сицилию. Взятый в плен американцами в 1943 г., Серени провел два года в лагерях для военнопленных в Алжире и Марокко. Опыт оккупанта и пленника, опыт войны нашел отражение в «Алжирском дневнике» — сборнике 1947 г., в котором поэт сумел перекинуть мост между личной судьбой и судьбой миллионов своих современников. В «Человеческих инструментах» (1965) гражданские ноты «Алжирского дневника» зазвучали более отчетливо, придав многим строфам книги апокалипсический характер.