Чтение онлайн

Коцко села на кушетку, застланную простыней, блеснула глазами и сказала, не ожидая вопросов:

– Мне было трудно поверить в то, что он...
– Галина Микитовна не сказала: "Олег", она вообще и дальше ни разу не произнесла имя Пашкевича, будто подчеркивая свое нынешнее отношение к нему, - что он оказался таким мерзавцем. Но факт остается фактом, и я виню себя.

Мне стало жаль Коцко, и я сказал как можно мягче:

– Не обвиняйте себя, Галина Микитовна. Впереди у вас долгая жизнь, и все наладится.

Она устало махнула рукой.

– Не будем об этом... Есть какие-то вопросы ко мне? У вас сейчас и так много хлопот, и если уже выбрались ко мне...

– Да, вопросы есть, - подтвердил Дробаха. Это прозвучало слишком по-деловому, но, в конце концов, Ивана Яковлевича можно было понять: следователь прокуратуры - лицо официальное, и в его обязанности не входит утешение. Тем более что Галина Микитовна сама правильно поняла характер нашего посещения.
– Первый вопрос: получал ли Пашкевич какие-нибудь письма?

– На мой адрес - нет.

– Приходили ли к нему какие-нибудь люди?

– Ни разу. Кроме Жука. Но о Григории он меня предупредил.

– Как узнал о его приезде?

– Могло прийти письмо на дом культуры или Главпочтамт.

– Не встречали Пашкевича в городе с кем-нибудь?

– Нет.

– Понимаете, Галина Микитовна, нам нужно установить круг людей, с которыми он общался. И ваши показания значат очень много.

– Понимаю, но вряд ли смогу чем-нибудь помочь. Он уходил на работу в полдень и возвращался поздно. Ужинали - и спать. Людей, с которыми общался, ищите в доме культуры.

– Резонно, - согласился Дробаха, - мы так и сделаем. Но у вас есть телефон - никто не звонил Пашкевичу?

– Нет.

– А он сам?

– Иногда. Чаще всего на работу. Хотя... В день моего приезда разговаривал по междугородному телефону.

– Почему так считаете?

– Мы хотели устроить хороший ужин, попрощаться с Григорием, и я пошла в гастроном. Возвращаюсь, а он разговаривает, не слышал, что я вошла, кричит в трубку: "Девушка, не разъединяйте, дайте договорить..." Но ничего не вышло, бросил трубку и тут увидел меня. Немножко смутился, я и спрашиваю: "С кем разговаривал?" - "А-а, говорит, деловой разговор с районом".

– С районом?
– переспросил Дробаха, искоса поглядывая на меня.
– В день вашего приезда? Тридцатого июня?

– Тридцатого июня, - подтвердила Коцко.

Я без слов понял Дробаху и вышел в ординаторскую.

Позвонил Кольцову и попросил срочно выяснить, с кем разговаривал Пашкевич по междугородному телефону из квартиры Коцко. Вернувшись в кабинет, увидел, как улыбается Дробаха, расспрашивая о подробностях ее знакомства с Пашкевичем. От его предыдущей сухости не осталось и следа, глаза светились сочувствием, казалось, он сейчас погладит Коцко по головке. И она, растроганная этой прокурорской доброжелательностью, размякла и отвечала, нисколько не таясь.

Я чуточку позавидовал этому Дробахиному умению расположить человека к себе, хотя, честно говоря, улавливал в его тоне и фальшивые нотки, но я слушал их разговор, так сказать, со стороны, а Галина Микитовна снова переживала историю своей неудачной любви, и ей было не до психологических наблюдений.

– На другой день мы встретились в парке и долго сидели на скамейке, рассказывала она.
– У него был транзистор, слушали музыку, разговаривали, он говорил, что чувствует себя как юноша, у которого в жизни все впереди, ну, который делает первые шаги и счастлив, что в начале этой дороги встретил меня...

"Вот гусь!
– не без злости подумал я.
– Трепач проклятый, нах-хал! Посмотрим, как ты запоешь, когда попадешь в наши руки!"

Резко зазвонил телефон, я снял трубку и услышал голос Кольцова.

– Приятная новость, старик!
– весело начал Саша.
– Ты меня слышишь? Так вот, тридцатого июня по телефону Коцко велся разговор со Львовом. Понимаешь, старик, Пашкевич определенно говорил со своей Марусей.

– Номер телефона львовского абонента?
– нетерпеливо спросил я.

– А тебе хлеб, так сразу с маслом и с медом!
– В голосе Кольцова прозвучали укоризненные нотки.
– Думаешь, я не поинтересовался? Ничего не вышло, разговаривали из почтамта.

– Жаль, - пробормотал я.

– И все же в этом разговоре что-то есть. Желаю успеха.

Кольцов положил трубку.

Дробаха вопросительно посмотрел на меня.

– Львов, - объяснил я.
– Тридцатого Пашкевич разговаривал со Львовом.

– Поехали, - решительно встал следователь.
– А вам, Галина Микитовна, большое спасибо.

Мы вышли на улицу, и Дробаха категорическим тоном сказал:

– Придется вам, Хаблак, разрабатывать львовскую версию. Вылетайте первым же рейсом. А я еще попробую поговорить с сотрудниками Пашкевича. Потом - в Киев. Будем держать связь по телефону.

На улице было жарко, откровенно говоря, ехать на аэродром не очень хотелось, да что поделаешь: приказ есть приказ, и Дробаха в конце концов прав: кому же, как не мне, лететь во Львов.

Я подумал, что Марий на этой Пекарской улице может быть не один десяток, даже сотня, и возиться с ними придется долго, - работа эта черная, неблагодарная, вообще не исключено, что никаким Пашкевичем там, может, и не пахнет.

Однако если Пашкевича во Львове нет, должен же где-то обретаться, и мы не успокоимся, пока не задержим его.

5

Самолет пробежал по бетонной дорожке, затормозил и начал разворачиваться к зданию аэропорта. И в это время хлынул дождь, чистый и теплый летний дождь, какие часто бывают в Прикарпатье. Горы загораживают путь тучам, они останавливаются и проливаются обильным дождем. Летом тут всегда яркая зелень, и травы в предгорьях вырастают по пояс.

Но мне сейчас ни к чему ни травы, ни то, что дождь в начале июля считается золотым: я не взял с собой плаща, а надо было добежать от самолета до аэропорта.

Я тянул до последнего, наконец уже и стюардесса просеменила по пустому проходу, бросив вопросительный взгляд в мою сторону, лишь тогда я подхватил свой "дипломат" и выскочил на летное поле.

Дождь сразу накрыл меня, и я бежал, перепрыгивая через лужи и пытаясь хоть немного прикрыться "дипломатом". Должно быть, со стороны на меня смешно было смотреть: долговязый мужчина хочет побить рекорд в тройном прыжке, минуя лужи, но в конце концов попадает в одну из них, обрызгивает других пассажиров, и от него шарахаются, как от сумасшедшего.