Чтение онлайн

Теперь же — в октябре 1923 года «из-за ленинских риз» Бронштейн не постеснялся вступить в борьбу со Сталиным.

Сталин ловко ответил на опубликованное в «Правде» письмо Троцкого — в октябре 1923 года созвал пленум ЦК РКП(б), чтобы разобрать письмо, критику Троцким руководства партии, и Троцкого — как проявившегося оппозиционера, пытающегося расколоть руководство партии и подрывающего единство партии. Пленум поддержал Сталина. Бронштейн опять проиграл. Это был довольно неожиданный и удивительный факт, в первую очередь для ошарашенного Бронштейна. Это был своеобразный переломный момент. Сталин продолжал побеждать, развивал свой успех и всё больше усиливался, всё увереннее себя чувствовал; и, вероятно, глядя прищуренным взглядом на Бронштейна, не раз с удовольствием думал: не так страшен этот черт, как выглядит, не так уж и силен, как многие думали. Многие партийцы-троцкисты были неприятно удивлены и разочарованы Бронштейном-Троцким, — «на проверке» он оказался не таким уж и «гениальным», смекалистым, сильным и страшным. Авторитет Троцкого стремительно сдувался и пикировал вниз.

В этой ситуации решили помочь Бронштейну-Троцкому, подставить ему своё плечо его сторонники, скорее даже это были противники Сталина, ибо это было не всегда одно и тоже, — 15 октября 1923 года 46 видных деятелей партии написали заявление в Политбюро ЦК против Сталина, обвинив его в углубляющемся кризисе в экономике, поскольку Бронштейн был в этой теме ни при чем, — он ведь руководил военным ведомством и занимался организацией мировой революции. А кризис в экономике СССР, как мы уже наблюдали выше и в предыдущей книге, — был результатом авантюрных хитро-«мудрых» действий ещё здорового Ленина.

Сталин парировал — в ответ обвинил 46 оппозиционеров в «перепеве» письма Троцкого, и главный удар нанес мимо них опять в Троцкого, и опять вторично в одну и ту же «болевую точку» — обвинил в стремлении к личной диктатуре и запрещенной фракционности, то есть в попытке опять расколоть партию. Так как Сталин в этой борьбе первый завладел инициативой, а Бронштейн уже как оппозиционер нападал на существующий порядок и хотел что-то изменить, то аргумент Сталина против Бронштейна — «попытка расколоть партию» каждый раз срабатывал надёжно и мощно, ибо после самоустранения по болезни всё решающего за них вождя — Ленина многие партийцы чувствовали неуверенность и определенный страх будущего. А у Бронштейна против этого аргумента не было никакого противоядия, контраргумента.

В ответ оппозиционеры во главе с Бронштейном решили добиться для себя — как оппозиции, легализации — юридической базы, и, обвинив Сталина в ущемлении демократии(!), — потребовали отмены решений 10-го съезда РКП(б) о фракционности — о запрете группировок внутри партии. Этого, конечно, Сталин допустить не мог, и в вопросе «ущемления демократии» легко разгромил оппозицию, дав в «Правде» ответ в статье «О дискуссии, о Рафаиле, о статьях Преображенского и Сапронова и о письме Троцкого»: «Что же предлагает Преображенский? Он предполагает ни более, ни менее как восстановление партийной жизни по типу 1917-1918 годов», «тогда не было нэпа», «Восстановление минувших порядков фракционной борьбы привело бы к неминуемому подрыву единства партии, особенно теперь, в отсутствие Ленина», «В рядах оппозиции имеются такие, как Белобородов, «демократизм» которого до сих пор остался в памяти у ростовских рабочих; Розенгольц, от «демократизма» которого не поздоровилось нашим водникам и железнодорожникам; Пятаков, от «демократизма» которого не кричал, а выл весь Донбасс».

В общем, — партийной публике было весело, сторонники Троцкого были посрамлены, а сторонники Сталина ликовали — у них был настоящий умный лидер, с которым они чувствовали себя уверенно; восторженный Молотов вспоминал: «И вот пошла драка. Я приезжаю как раз в это время. Сталин тут начал наворачивать очень правильно, я считаю блестяще». В очередном локальном сражении Сталин опять выиграл, победил, а Троцкий стал выглядеть хроническим неудачником.

С какой стороны можно ещё атаковать Сталина? И, недолго думая, Бронштейн применил самый простой, примитивный и популярный метод, любимый очень К. Марксом — решил обвинить Сталина в бюрократии, и 8 декабря 1923 года в «Правде» была опубликована статья Бронштейна «Новый курс», в которой он писал: «Перерождение «старой гвардии» наблюдалось в истории не раз», и обвинил Сталина и его сторонников в перерождении, в бюрократизации, подвергнув критике «аппаратно-бюрократический курс» партии.

Этот способ годится во все времена и во всех странах. Стоит запомнить каждому человеку до конца жизни: если есть человечество, люди, то, как правило, существует их некая внутренняя организация, самоорганизация, чаще всего — в виде государства, а где существует организация и структуры этой организации — там всегда есть бюрократы и бюрократия, и, с большой вероятностью, существует коррупция.

В связи с этим можно заметить, что «перестройщик» М.С. Горбачев начал свою «перестройку» старым проверенным марксистским методом — с кампании против застойных бюрократов. И не только Горбачев использовал излюбленный лозунг красных демократов, ведь мы слышали этот марксистско-троцкистский лозунг и из уст синих демократов — Явлинского и прочих «яблочников», и от Гозмана, Немцова, Хакамады и прочих «спсошников», не говоря уже о бешенной тетке Новодворской, желчном Сванидзе, занудном Млечине, «мудреном» Радзиховском с Белковским и т.п.

Тогда их знаменитый соплеменник Лейба Бронштейн инициировал внутрипартийную дискуссию о бюрократии с «глубинным» прицелом, — коварно норовил противопоставить истинных революционеров-троцкистов, которые, рискуя своими жизнями, делали революцию на полях сражений, — революционерам-бюрократам, конторским крысам, которые на своих заседаниях и пленумах только мешают истинным революционерам работать. Этот ход был простой, но сильный — он мог затронуть сердца многих старых вояк, армию, чекистов, тех участников гражданской войны, кто в мирное время не приспособился, кто считал нэп ошибкой или даже предательством революции. «Новые большевики» — нэповцы жрали, пили и танцевали в открывшихся ресторанах, а заслуженные голодные и оборванные ветераны злобно за этим наблюдали и с матерной руганью вопрошали «За это боролись?»..

Но «нэп» — это была инициатива сугубо Ленина, его уступка, и все это знали, поэтому — какие могут быть претензии в этой теме к Сталину?.. К тому же — критиковать «нэп» и использовать его для критики — это критиковать самого Ленина. На этой грани Бронштейн уже рисковал нажить себе ещё больше недоброжелателей вплоть до Крупской, к тому же — мощные козыри в дискуссии получал Сталин, ибо Троцкий своими многочисленными атаками сплотил не только сталинскую команду и сталинским сторонников, но и ненадежный союз Сталина с Каменевым и Зиновьевым. По здравому смыслу — Троцкий должен был что-то предложить очень сладкое Каменеву и Зиновьеву — чтобы отделить их от Сталина, и, перегруппировавшись, атаковать Сталина, но он этого не сделал, и продолжал проигрывать, стремительно теряя свой авторитет даже в глазах одноплеменников.

Поскольку Бронштейн опасно выступил с отеческой позиции старого вождя-большевика, якобы соратника Ленина, фактически задав Сталину вопрос — «а кто ты такой?», то Сталин ему тут же остро ответил, что Бронштейн не старый большевик, а молодой — с 1917 года, что он — старый меньшевик, и это было правдой. Сталин оказался талантливым в этой борьбе, ни в чём не уступал Бронштейну и даже превосходил его.

С какой стороны можно было ещё атаковать Сталина? Почесав свои кучерявые «репки» Бронштейн и его сторонники обратили внимание, что в дискуссиях, спорах и голосованиях большинство почему-то за Сталиным, — почему? Отодвигая в сторону мысль, что Сталин может быть правым, с опозданием обнаружили, что дело в кадрах, — Сталин за один год умудрился «пропитать» и «наводнить» многие структуры и организации своими кадрами, и троцкисты потребовали упразднить назначенство и ввести выборность — «провести перевыборы всех тех парторганов, которые раньше были назначены». Но этим требованием Бронштейн и его сторонники и настроили против себя большую армию назначенцев, до этого момента бывших «нейтральными», которые теперь точно голосовали за Сталина. И понятно — это предложение не прошло. Опять пруха, опять прокол, опять Сталин в выигрыше, у Бронштейна-Троцкого сплошные неудачи.

Ладно — сталинские кадры, но почему «массы», в том числе и «партийные массы», не реагируют стачками, забастовками и восстаниями на возмущенную «праведную» критику Бронштейна? Как это объяснить? — Не природной ли ксенофобией, антисемитизмом русских? Чего там орали рабочие во время летних стачек? И вот готов ещё один проверенный старый большевикский и бундовский метод, Бронштейн косвенно обвинил Сталина в потворстве антисемитизма, в нечестном использовании его, в использовании общественных настроений, общественной атмосферы. 7 сентября 1923 года советская газета «Еврейская трибуна» сообщала важную новость: «Комиссариат внутренних дел организовал не так давно специальную комиссию, занимающуюся охраной евреев от «тёмных сил». То есть Центрожид увидел ещё недобитые «темные силы» и решил провести новую кампанию против русского народа под названием — «борьба с русским шовинизмом», и было введено так знакомое для нас в России в 21 веке понятие — «русский фашизм». «В 1923 году в советский литературный обиход вошло понятие «русского фашизма». Тогда своими жизнями поплатились А. Ганин с товарищами. Их прикончили на Лубянке. Обвинение в фашизме витало и над головой Есенина», — отметил в своей книге Н. Кузьмин.

В российском обществе, несмотря на расстрелы и мощное запугивание в течение нескольких лет, существовали сильные антиеврейские настроения. По сути — со времен Кронштадтского восстания и рабочих протестов 1921 года они не утихали. Осенью 1923 года в СССР были арестованы члены оппозиционных партийных групп — «Рабочая группа» и «Рабочая правда», больно ратующие за интересы рабочих. В коммунистической партии в очередной раз возобновилась дискуссия по этой теме. «Мы не скрываем цифры о том, что в Москве и других крупных городах происходит рост еврейского населения», который «совершенно неизбежен и в будущем», — говорил Ю. Лурье-Ларин, пытаясь объяснить антисемитизм социальными, бытовыми причинами, и не объясняя — почему евреизация российских городов «совершенно неизбежна в будущем», он предлагал обычные жестокие карательные меры: «Нельзя смотреть на эту практику как что-то стыдное, что наша партия замалчивает. Нужно создать в рабочей среде такое настроение, что всякий, кто выступает с речами против въезда евреев в Москву, каждый такой человек, вольно или невольно, контрреволюционер». А по коммунистическому обычаю с «контрой» один разговор — к стенке и пулю в лоб или затылок, потом добавилась «гуманная» психушка. Понятно, что после этого настроение в рабочей среде улучшалось.