Чтение онлайн

Постепенно дни складываются в автономную систему. Я вливаюсь не рывком, не на износ — а как вода, находящая себе русло по законам собственной гравитации.

Утро — каноническая подготовка.

День — отработка связок, бесконечный цикл повторений.

Вечер — растяжка, разбор нюансов, ледяной душ и та самая густая усталость в мышцах, похожая на послевкусие хорошего вина; вина, которое я люблю, но себе же запрещаю — по уставу профессии.

В труппе уже формируется лёгкая стратификация: есть те, кто улыбается искренне, и те, чьи взгляды режут, как тончайшая леска — не сразу, но глубоко.

Ира Вязева принадлежит к первой категории. Наша синхронизация произошла почти мгновенно. Её мама — костюмер большого театра, бывшая балерина кордебалета, и эта родственная связь ощущается в каждом их движении.

Девчонка старше меня всего на два года — симпатичная, немного сбитая, с чуть более широкими бёдрами, чем позволяют нормативы, и с руками, которые педагоги считают «избыточно крепкими». Но главная её боль — грудь, которую она ежедневно стягивает эластичными бинтами, будто стремясь уменьшить саму себя ради соответствия абсурдному идеалу. Она шикарна как женщина, но несуразна как танцовщица.

Наше знакомство завязалось в коридоре, где я обнаружила её плачущей из-за очередного намеков худрука на отставку. С момента как я протянула ей упаковку салфеток и воду и началось наше взаимодействие — тихое, почти камерное.

Мы похожи: упорные, педантичные, дисциплинированные до самоуничтожения. Между нами нет тени конкуренции: кордебалет — её ограничивающий потолок, а мой вектор направлен иначе.

Все мои мысли — вокруг ремесла. Я люблю свою работу. Балерина — не профессия, а стиль жизни. Если хочешь достичь вершины, приходится жертвовать отношениями, молодостью, нормальным сном, тем, что другие называют «жизнью».

Наша жизнь, по сути, начинается только после выхода на пенсию — в тридцать пять, иногда чуть раньше. В редких случаях удаётся дотянуть до сорока–сорока пяти.

Майя Плисецкая — один из самых ярких примеров того, как балет становится не просто профессией, а судьбой. Вся её жизнь была посвящена сцене, и ради искусства она сознательно отказалась от того, что принято считать частью обычной человеческой биографии: от детей, спокойствия, бытового счастья. Балет требовал от неё всего — времени, сил, молодости, здоровья, — и Плисецкая отдавалась ему без остатка.

Любовь к танцу стала для неё смыслом, заменив и перекрыв собой всё остальное, подтверждая мысль о том, что великие вершины достигаются только ценой жертвы.

Иногда я думаю о Плисецкой — и чувствую восхищение, смешанное с лёгкой, почти невидимой тоской. Я тоже живу балетом: до онемения пальцев, до боли в спине, до счастливой усталости, когда мир сужается до сцены, музыки и собственного дыхания.

Но несмотря на это, где-то внутри меня живёт тихая мечта о семье: тёплой, шумной, такой же любящей, как та, в которой выросла я. Мне мало просто «отметки» о счастливой жизни — я жду человека, который не вытеснит танец, а разделит его со мной. Просто пока мой мужчина меня не нашел.

Или… я не добралась до того самого, чей образ живёт во мне с детства и никак не отпускает, как заевшая мелодия.

Наверное, именно поэтому к двадцати у меня не было ни одного полноценного романа. После того почти-целования с Матвеем — и моего стремительного бегства за океан — у меня были попытки: несколько свиданий, поцелуи, пара неловких заходов «чуть дальше». Но каждый раз я сама ставила точку.

Что-то было не так: не тот запах, не та форма губ, не тот вкус, который будто вплёлся в моё ДНК.

Я не врала Матвею, когда говорила, что выбор аналогов широк. Но что толку от ассортимента, если оригинал всё равно занимает монополию желаний?

К слову, об оригинале.

Несколько раз я — подчеркнуто случайно — заезжала к дедуле в зал «попить чайку» именно в те часы, когда тренировался Матвей. После нашего флирта за просмотром ужастика мы почти не разговаривали, зато стабильно сверлили друг друга многозначительными взглядами при каждом удобном случае.

Больше всего мне нравилось ловить его быстрые, точные, будто заранее просчитанные взгляды во время спаррингов.

А я, разумеется «совершенно без намерения привлечь внимание», болтала с кем-то из подопечных деда, смеялась над подколами Лёхи Уварова, слегка флиртовала с Ильёй Барановичем — демонстрируя образцово-показательную незаинтересованность.

Слов тогда не было. Касаний — тем более. Но напряжение висело в воздухе, как статическое электричество: стоило только протянуть руку — и нас бы ударило.

Я даже начала думать, что, возможно, стоит перестать держать свою детскую, пыльную обиду. Поговорить. Позволить себе плыть по течению. Дать НАМ шанс.

Но, видимо, я ещё та романтически мыслящая идиотка: «ну какое НАМ? Он никогда не стремился к серьезным отношениям— и вряд ли ради тебя Мирка изменит своей похотливой природе.». А одноразовой простынкой я быть не согласна. Пора переставать романтизировать и возводить в кубы свою значимость в его глазах.

Сегодняшняя репетиция на сцене очень важна своей отправной точкой. Меня вводят в постановку как приму — и снаружи это звучит просто: имя, строчка в приказе, уверенный кивок худрука. Но внутри это всегда — маленькая революция.

Ввод примы не делается за день, два и даже неделю. Это скорее хирургическая операция на живом организме труппы: аккуратно, по слоям, чтобы не нарушить биомеханику ансамбля. Нужна синхронизация дыхания, ритмов, микродинамики связок. Мне приходится перестраиваться под их школу, им — под мою.

Да, я танцевала в Америке, но все строится иначе: дисциплина через уважение к личности, а не через давление традиции. Здесь — старый театр. Старая кровь. Здесь нужно доказать, что ты не просто способна — достойна.

И вот — новая постановка. Современный балет на стыке пластики и эмоциональной драматургии. Не классика, где линии — религия. Не модерн, где тело — протест. Что-то между: эстетика, которой когда-то научил меня Ноймайер — один из тех хореографов, чьи спектакли знают даже далёкие от балета зрители.

Его постановки живут на стыке театра и психологии: танцовщики у него не просто движутся, а проживают роль телом так же глубоко, как драматические актёры голосом. Он делает балет понятным даже тому, кто никогда не был в опере: чувства читаются по жестам, конфликт — по наклону корпуса, любовь — по паузе между касаниями.