Чтение онлайн

Ненавижу угадывать, куда он смотрит на самом деле: не в меня, а в оболочку. Кожа, линии, привычные изгибы. Этого, оказывается, достаточно.

Всё остальное — то, что собиралось годами, ломалось и снова срасталось, — проходит мимо. Как шум.

Во мне радуется то, чему нельзя доверять.

Болит то, что всё ещё надеется.

А то, что должно быть умным, усмехается — конечно. Ему ведь хватило тела.

Не меня — кожи, форм, реакции на его руки. Остальное, как всегда, можно не замечать.

И всё же он пришёл сам.

Остался.

Значит, дальше будет не как раньше. Даже если я пока не решила — бить первой или просто смотреть, как ему станет неудобно.

Жду маленькую вредину у своей машины, опираясь предплечьями о крышу — будто так проще удержать себя в рамках приличия и не выплеснуть наружу то, что с самого утра зудит под кожей, как перебродившая кровь.

Прохладный ветер не помогает: в паху ноет глухое, почти болезненное напряжение — грубое, нечеловеческое влечение. Оно направлено к той, кем я когда-то пренебрегал так же легко, как сегодня отмахнулся от лишнего раунда на лапах: без интереса, без участия, без попытки хотя бы рассмотреть как вариант.

И в мыслях не было, что наступит день, когда одного её имени окажется достаточно, чтобы внутри включалась мясорубка. Без логики. Без кнопок «вкл./выкл.». Только чистая тяга — слишком яркая, слишком желанная, чтобы оставаться безопасной.

Пока жду, активно стараюсь выдохнуть остаточный клубничный запах, забивший лёгкие вперемешку с её собственным. А моя память сама раскручивает ленту назад, в прошлое.

Вечер, когда она впервые вошла в наш зал. Просто открыла дверь — уверенно, вызывающе, будто пространство принадлежало ей по праву. Хотя, по факту, так и было. Ни смущения, ни воспитанного «можно?».

Свет бил по ней так, что казалось — она соткана из воздуха. Тонкая, гибкая — среди наших широкоплечих туш, которым впору боксёрские мешки нюхать, а не женские силуэты.

Я тогда держал спарринг. На долю секунды отвлёкся — и этого хватило. Пропустил удар в челюсть такой силы, что кость отозвалась глухой вибрацией. Взбесило, конечно. До белого шума.

Но сильнее всего — то, как пацаны на неё смотрели. Долго. Раздевающе. С интересом, который я не собирался терпеть.

А прав ставить запреты не имел. Права проебались где-то в том последнем вечере — между покупкой конфет с гандонами и моим ором о том, чтобы держалась подальше.

С её уходом прояснил, конечно, мол:

— Мелкая мне почти родная. За такие взгляды бошки сниму.

Пацаны меня вроде поняли без повторов. Вот только… «Почти родная?» «Ты, бля, серьёзно, Мот? И трахнуть ты её хочешь чисто, по-родственному?».

С того вечера так и хожу в надетых на глаза шорах: ничего, кроме неё, не вижу.

На ужине, когда она только вернулась, следил за каждым её движением, как маньяк. Незаметно старался это делать, но внимательнее, чем за противником в финальном раунде. Считывал реакции: как дышит, как выгибает шею, когда отбрасывает волосы.

Уже позже, на диване, таскало изнутри от того, как она вздрагивает, когда моя ладонь случайно касается её спины. Как дёргается артерия у основания ключицы.

Тогда и понял — штормит двусторонне. Подстраиваемся друг под друга в ожидании, кто первым сорвётся. Она играла в холодность слишком топорно. Для неё такой формат флирта — на грани — в новинку. Ну и пусть. Охотно уступил. Я тоже умею играть. Гораздо лучше, чем она, если уж на то пошло.

Да и вообще, если бы не Ким, сидящий рядом, я бы сорвался без малейших сомнений. Слишком уж яркими казались её губы в свете экрана. Стоило чуть повернуть голову — и всё. Аларм. Пиздец как ломало от желания опрокинуть, подмять под себя её стройное тело и попробовать эту волчью ягоду на вкус.

Стоп… Не думать. Но ни хрена не выходит. Думал тогда, думаю сейчас. Каждую секунду. Навождение какое-то.

Она со мной постоянно. Когда раздираю глаза утром на тренировке, когда тягаю железо, стоя под горячей водой в душе — там хоть есть возможность спустить напряжение. Пока дрочу, вытаскиваю из памяти её силуэт и представляю в красках, как охуенно было бы поставить её перед собой у стенки, прогнуть в пояснице и войти без долгих прелюдий.

Хочу её вдоль и поперёк с того самого момента в зале ожидания. Никого не хочу. Только, блядь, свою Жвачку. Приворожила, что ли?

Она и правда волчья ягода. Ядовитая отрава. Уже две недели, засыпая, вижу, как она уходит из гостиной, покачивая бёдрами, обтянутыми чёрной тканью. Как поправляет эту ни хрена не скрывающую рыбацкую сетку, которую она надела вместо кофты.

Готов был выть, когда она ушла на второй этаж. Но едва покинула поле зрения — морок спал. Я снова стал более-менее вменяемым: холодным, выверенным, собранным.

«Чтоб я да сопли пускал, как умственно отсталый… Да не в жизнь».

Одно стало ясно на сотку: нужно держаться от неё подальше. В ней скрыта опасность, которая отключает все защитные системы одним прикосновением. И пока я не разберусь, как контролировать себя, близко к этой самке богомола не подойду.

Я прекрасно справлялся с поставленной задачей. Ровно до сегодня.

Пока не услышал, как Лёха с Ильёй обсуждают, что собираются «пройтись по стройным ножкам в пачках», — внутри сорвало последний стопор. Они не называли конкретно её имени. Даже не упоминали Бу напрямую — просто ржали, строили свои ебливые планы на «балеринок».

Перед глазами красные пятна заскакали. Я сам удивился, насколько свистанула фляга. Слова вылетели без фильтрации:

— Еду с вами.

— Зачем? — спросили они с долей скепсиса.

— Дело семейное. Поговорить надо… с мелкой.

Первая маза, посетившая мой воспалённый мозг. Неважно. Главное — быть там, где она.

Ну вот и дожили…

Я сам лично ищу встречи с Бубой.

Сам липну к Жвачке.

Я вырос среди пропитанных потом матов, хруста суставов, ударов по лапам. Музыка у нас простая: тяжёлый рок, гранж, металл — звук, который отдаётся и вбивается в грудную клетку прямой линией, запуская внутри дополнительный мотор. Под этот ритм легче входить в клинч, легче держать темп, легче рвать мешок в череде подходов.

Разве что иногда, в редких случаях, из кабинета Константиныча просачивается сакс — старый, шершавый джаз, который он крутит на своих винилах, думая, что никто не слышит. Но даже этот джаз — часть нашего мира: чуть потёртая пластинка, пахнущая линолеумом, тайским бальзамом, старым потом и какой-то вечной вселенной зала.

Поэтому, продвигаясь сегодня по Большому театру, было чувство, что, шагнув внутрь, я пересёк границу между двумя реальностями. Не ринг — храм. Не рваные перчатки и тренажёры — золотая лепнина, бархатные кресла, тишина, плотная, как густой мёд. Два мира столкнулись во мне так резко, что я сбился с внутреннего курса: тяжёлый рок и классика, перчатки и пуанты.