Чтение онлайн

«Курвуазье» (Courvoisier) — это марка и французская компания-производитель элитного коньяка, входящая в «большую коньячную четверку». Бренд имеет долгую историю, связанную с Наполеоном Бонапартом, который, по легенде, брал этот коньяк в ссылку, и поэтому его часто называют «коньяком Наполеона».

Происходящее за столом напоминает не столько бытовую пьянку, сколько гротескный театр абсурда, где каждый персонаж, тщательно забыв собственный сценарий, отчаянно импровизирует, доводя ситуацию до фарса.

А между мной и Матвеем разворачивается странноватый матч а ля теннис, где никто из нас не стремится к изящному розыгрышу — лишь к тому, чтобы влепить по мячу как можно сокрушительнее, до хруста, до подавляющего превосходства.

Сама от себя не ожидала этой готовности играть в «роковую женщину». Принимать знаки внимания от Савелия и Павла одновременно, не моргнув глазом — и всё только ради того, чтобы насолить Мо.

Матвей же, кажется, совсем не против того, что захмелевшая и сияющая после третьего бокала Ира, обвила его шею так плотно, будто вознамерилась врасти в него прямо здесь, на глазах у всех. В этой её попытке было слишком много навязчивости — она по-хозяйски метила территорию, оставляя на его коже следы блеска для губ и запах своего парфюма. Со стороны — идеальная картинка близости, а для меня — зрелище, от которого во рту становится горько. Каждый ее поцелуй —хлёсткая пощёчина, прилетающая прямиком мне по лицу.

Да почему, спрашивается, я не предупредила её заранее? Не сказала, что между мной и Аристовым — тропа минная, что из всей священной в её глазах троицы мужчин притащившихся на прогон, соответствующих её критериям идеальности, Матвей — последний, на кого стоит обратить внимание. Ведь существует, чёрт побери, неписаный кодекс дружбы: мужчина подруги — табу. Даже бывший. Даже если он не вполне бывший и совсем мой…

Но ведь Аристов... Мо — моя первая и, увы, единственная любовь. И будь я честна с самого начала, она бы непременно поняла. Переключилась бы на Уварова или Барановича. Но теперь… теперь этот узел затянулся так туго, что я даже не представляю, как его развязать без последствий.

И если Матвей переспит с ней — всё, развилка станет роковой: с одной стороны подруга, хоть и новая, не проверенная временем. С другой стороны Аристов блуд которого для меня не новость.

Жадина внутри меня ноет, что не готова потерять ни одного. Гордячка напоминает, что я не на помойке себя нашла и если случиться ЭТО. Оба летят в гарбич. Да о чем это я? «Как ты вообще собралась тянуть эти салазки Мира?!». Их близость меня уничтожит.

Матвей, сцепив пальцы в замок, сверлит меня взглядом. Тяжелым, рентгеновским, от которого внизу живота всё скручивается, как в детстве на качелях-лодочках. Он даже не пытается отцепить от себя «поплывшую» Вязеву. Он смотрит на меня. Ждет.

Но я не выброшу белый флаг. Не после того, как он позволил себе — нас перепутать.

Так низко я не паду.

Савелий смотрит на мое декольте — так откровенно и липко, что кожа под тканью покрывается инеем. Он подается вперед, сокращая дистанцию, и бросает через стол, разбивая тишину:

— Слышь, Аристов… а ты как к подпольным боям? Там лавэ — вагон. Зашел, срубил и гуляй.

Матвей даже не ведет бровью. Только на скуле отчетливо перекатывается желвак. Кажется, манера Савелия «своего в доску» бесит его не меньше, чем меня. Когда Матвей наконец отвечает, его голос звучит пугающе ровно. Как гул натянутой струны перед тем, как она лопнет.

— Никак.

Пауза затягивается. Савелий хмыкает, ожидая подробностей, и Матвей поднимает на него взгляд — холодный, пустой, без единого блика.

— Один такой бой — и ты труп для нормального промоушена. Пожизненный бан. Ты вылетаешь из спорта в грязь и остаешься просто костоломом за копейки. Обратной дороги нет.

Он делает едва заметный выдох, будто захлопывает тяжелую дверь:

— Я карьеру на фарт не меняю. Мне есть что терять.

У меня под ребрами что-то болезненно сжимается. Я знаю — это не бравада на публику. Для него это единственная правда. Его личный манифест. И в этом его прямолинейном упрямстве — весь Аристов, которого я так отчаянно пытаюсь вытравить из памяти.

Он шепчет комплимент, настолько липкий и пошлый, что рука сама дергается, чтобы влепить пощечину.

Но я держусь. Мне не нужна своя реакция. Мне нужна его.

И она приходит. Глаза Матвея медленно темнеют, будто кто-то один за другим гасит фонари в длинном коридоре. В этой тишине я кожей чувствую: Савелий только что наступил на мину.

Коньяк идет мягко, как сок. Я не пьянею ни на йоту — кажется, мой метаболизм включил режим экстренного детокса. Матвей, похоже, в той же лиге: четвертый стакан виски-колы, а взгляд всё такой же трезвый и убийственный.

— Прошу прощения… — я прищуриваюсь, делая вид, что пытаюсь разобрать имя на бейджике официанта. — Дмит-рий. Повторите, пожалуйста.

Улыбаюсь официанту — тонко, деликатно, медленно вращая бокал. Демонстративно вбиваю Матвею под кожу мысль: он здесь не единственный мужчина. И даже не главный.

— Давно вы знакомы? — Павел пытается разрядить обстановку, чувствуя, как воздух между нами начинает искрить. — Такое чувство, что ваша история длится дольше тех пары недель, что Мира в стране.

Матвей усмехается. Криво, жестко, почти плотоядно.

— Нашей истории с Мирой ровно столько, сколько ей лет.

Павел замирает в недоумении. Я чувствую, как наглая рука Савелия уже подбирается к середине моего бедра, и резким движением сбрасываю её. Нужно вступать, пока Мо не вывалил всю подноготную.

— Да никак, — бросаю я с максимально небрежным видом. — Матвей — просто лучший друг моего брата.

Я специально чеканю каждое слово, вбивая «просто» и «брата», как гвозди в крышку гроба его амбиций.

— Не больше и не меньше.

Не знаю, насколько убедительно это звучит, но после короткого обмена репликами Пашка действительно будто откладывает свои претензии на меня в сторону — и почти мгновенно переключается на рядом сидящую Аллочку.

Аристов дергается. Его взгляд гаснет в ту же секунду, прошивая меня насквозь ледяным холодом.

Ира, одурманенная просекко и собственным триумфом, ничего не замечает. Она уже по-хозяйски закинула ноги на его колени. И он… он никак не реагирует. Абсолютный ноль. Минус двести семьдесят три по Цельсию. Точка замерзания всего, что между нами было.

Мои эмоции взлетают вертикально, как ртутный столб при тепловом ударе. Я злюсь до дрожи в пальцах: что бы я ни делала, как бы ни изощрялась — ему все равно. А мне — больно.

Черт. Это уже не теннис, а какой-то сквош. Мяч, отбитый мной в порыве глупой мести, рикошетит от стены и бьет меня же в грудь с десятикратной силой. Дыхание перехватывает, ребра едва не трещат.

В этой хаотичной рокировке тел и чувств я пропускаю главный удар.

Савелий сидит слишком близко. Его рука перебралась со спинки дивана, на мои плечи. Его пальцы бесцеремонно скользят к шее, накрывая меня волной липкого отвращения. А его губы запечатывают мои поцелуем. Едва я собираюсь развернуться, чтобы ударить по наглым рукам, поставить Савина на место.