Чтение онлайн

— но вторая более пристойная взяла верх, потому что увидел твои глаза. У меня всё нутро вывернуло от твоих слез. Не делай так больше.

Я молчу. Слова роятся в голове, сбивают друг друга, но застревают где-то в диафрагме.

«Да что с тобой сегодня, Мирка? Ты же обожаешь поговорить. А сейчас будто язык проглотила».

Видимо, ор парней за моей спиной всё-таки повлиял на мою неподготовленную психику. Где-то там, в глубине мозга, коротнуло участок, отвечающий за скорость реакции и раздачу остроумных реплик.

Потешаясь над моей тормознутостью, он как будто между делом бросает:

— Я давно спросить хотел… Ты что, у Константиныча через шкаф отовариваешься?

Смеёмся оба. Потому что попал он в точку. Обожаю выторговывать у деда вещи. Они всегда удобнее и теплее, чем любая люксовая тряпка, купленная за огромные деньги.

— А ты хочешь, чтобы я отоваривалась в твоём? Я обожаю огромные вещи, — не удержавшись, поддёргиваю бровями.

— Абсолютно не против. Таскай всё, что нравится.

Ох, Аристов… ты даже не представляешь, какие загребущие руки только что развязал.

До конца пути Матвей делится тем, как прошли его сорок восемь часов. Про то, как он с командой готовился к бою, про день взвешивания и то, как сильно хотел позвонить. От количества сказанных им пошлостей я растекалась лужицей — в прямом и переносном смысле. Низ живота все еще приятно тянет.

— Скажи ещё раз, — прошу по-детски, как только за нами закрываются двери лифта.

— Ты моя Бу, — выдувает мне в губы, приваливаясь плечом к металлической панели. И прежде чем я успеваю взвизгнуть от счастья, запечатывает рот поцелуем.

Кабина тихо звякает механизмом и останавливается с едва заметным рывком. Этого хватает, чтобы Матвею стало больно. Он вздрагивает, отрывается от моих губ и, зажмурившись, упирается лбом в мой висок.

Створки разъезжаются, выпуская нас в тусклый коридор с выбитой на стене цифрой двадцать четыре.

— Всё, — глухо. — Идём. Пока я не рухнул прямо здесь.

Дальше дорога складывается в короткие отрезки и остановки, в молчание и его тяжёлое дыхание у моего уха.

В квартиру заходим в обнимку — точнее, он висит на мне как на костыле. Каждый шаг даётся ему ценой усилия. Лицо держит, но я вижу, как его ломает. Меня так и подмывает спросить, стоит ли оно того — так себя уничтожать. От мысли, что обычно он в таком состоянии в одиночку проделывает этот путь, выть хочется.

Коридор, гостиная, комната, кровать. На последнюю Матвей практически заваливается. А я думаю о том, как хорошо, что его отмывали и латали профессионалы. Сама бы я точно не справилась. Он слишком большой. Слишком тяжёлый. От такси до кровати — уже подвиг.

Аристов всегда казался мне несокрушимым — монолитом, за которым можно спрятаться от любого шторма. Видеть его таким сейчас — уязвимым, сбитым с ритма — почти физически больно. Внутри поднимается не жалость, нет, Матвей бы её не принял. Это острая, колючая потребность просто быть рядом. Защитить того, кто обычно защищает меня.

Он говорил, что после боев всегда уезжает отсыпаться один. И я невольно думаю: неужели за все эти годы рядом не было никого, кто просто помог бы ему снять чертову обувь?

Я встаю вплотную, чувствуя исходящий от него жар. Без слов тяну край толстовки вверх. Матвей не сопротивляется, только шумно раздувает ноздри, сцепив зубы. Когда ткань идет через голову, он глухо рычит от боли, и этот звук бьет меня под дых.

Опускаюсь перед ним на корточки, чтобы стянуть футболку. Его хриплое, прерывистое дыхание обжигает макушку.

Синяки. Гематомы. Кожа расцвечена жуткими пятнами — от чернильно-фиолетового до грязно-желтого. Пальцы сами тянутся к его животу — осторожно, едва касаясь, будто он сделан из тонкого стекла. Я веду ладонями выше, осматривая каждый след, и в горле встает ком.

— Как ты справляешься с этим один? — шепчу я, не поднимая глаз.

— Обычно я просто забиваю на всё и падаю как есть, — его голос звучит непривычно низко, с хрипотцой. — Но сегодня... сегодня мне чертовски нравится, что ты здесь.

Поднимаю глаза — и натыкаюсь на его взгляд. Густой. Горячий. Процентов на семьдесят пять — тянет этот плавящийся шоколад. Щёки моментально начинают гореть.

Он всё это время смотрел. Ни на секунду не отвёл взгляда, пока я бесстыдно разглядывала его пресс и тонкую дорожку волос, исчезающую под ярко-зелёной широкой резинкой боксёров.

— Какая же ты красивая, Бу… — голос у него срывается, становится низким, царапающим. — Я запретил себе искать тебя глазами до конца боя. Боялся, что накроет не вовремя. И не зря.

Чёртово ММА. Как же мне хочется оседлать его на законных правах. Но головой понимаю, что нельзя. Поэтому продолжаю нагуливать аппетит, довольствуясь его не менее голодными, чем у меня, взглядами и целомудренными приключениями.

Мо протягивает руку и медленно, кончиками пальцев, заправляет мне прядь за ухо. Движение осознанное, собственническое.

— Но я тебя чувствовал. Не потому, что знал, где ты сидишь. Просто ты у меня где-то под кожей, Мира. Глубже, чем я готов был признать.

Его большой палец проходится по моей нижней губе, которую я искусала в кровь, пока смотрела бой. Инстинкты срабатывают быстрее, чем включается мозг. Не разрывая зрительного контакта, я прикусываю его палец, чувствуя на языке слабый привкус соли. Горло перехватывает, и я невольно прикрываю глаза, ловя этот момент на грани нежности и дикого голода.

Опомнившись, испуганно распахиваю глаза, сталкиваясь с ещё более тягучим девяносто процентным шоколадом.

Ноги неприятно затекли. Чёрт знает сколько мы так… Он — на кровати. Я — между его колен, с пальцем во рту. При вспыхнувшей в голове идее импортозамещения щёки и грудь нещадно шпарит.

«Испорченная Мирка», — нашёптывает ехидный голосок внутри.

Матвей прочищает горло и, отнимая моё лакомство, переводит тему:

— Прости за отвратительное гостеприимство. Надеюсь, состояние меня оправдывает. Ты… чего-нибудь хочешь?

— Душ, — улыбаюсь смущённо. — В отличие от тебя, меня никто в шесть рук не отмоет.