Чтение онлайн

Вот и приходится самой себе напоминать, что дело в Вязевой, которая всё время выдаёт желаемое за действительное и сама же в это верит. Не люблю я таких людей — как правило, они только сбивают все жизненные ориентиры. Вставший между нами Мо провёл экспресс-проверку нашей дружбы. Досаднее было бы обнаружить через много лет, что близкий тебе человек не разделяет твоего мировоззрения.

Ох, как я была близка к тому, чтобы заорать посреди зала правду и опустить Ирину на землю. Остановило лишь то, что хоть лучшими подругами мы не станем, но хорошо общаться и работать будем. А посему не стоит рубить с плеча.

Я намеренно старалась избегать Иру — по крайней мере до тех пор, пока не состоится наш разговор, на который я никак не решилась. Вот же страусиха ты, Мирка.

Вязева моих намерений, конечно же, не разделяла. Я проморгала момент, когда она встала позади меня у станка и начала напрашиваться взять её с собой «плюс один», намекая на то, что у меня есть возможность через связи дедушки привести кого-то с собой. Интуицию я мысленно похвалила — даже врать не пришлось. Я сказала ей правду: что уже позвала Майю.

Метаморфоза от трусливой страусихи к бешеной, больно щиплющейся гусыне оказалась быстрее рационального мышления. Поэтому я, щипаясь побольнее, съязвила: раз у вас всё так серьёзно, почему МОТ — нарочно произнесла это тошнотворное прозвище Матвея на Ирин лад — не прислал тебе приглашение в первый ряд?

Слово, как говорится, не воробей. Об этих словах я, конечно, сразу же пожалела — неподдельная обида на лице Ирины отрезвила мгновенно.

Остаток дня она надула губы и больше со мной не заговорила.

Сегодня Вязева занималась на другом конце зала. Не было ни приветственных поцелуев в щёку, ни объятий — только сухой кивок. Оказалось, фактом её нежелания общаться очень удобно прикрываться. Так что и сегодня разговора не случилось.

После выматывающих прогонов мы с Майей всё-таки доехали до моего дома. Сил почти не осталось — только мышечная память и привычка тащить себя дальше. Майя — почти моей комплекции, только выше, резче, с вечным ощущением, будто она стоит на цыпочках даже когда сидит.

Сейчас она растянулась на моей кровати, опираясь на локти, и лениво наблюдает за моими нервными передвижениями взглядом домашней кошки — молча и с пониманием. На Майе тёмно-синий слитный карго-комбинезон, разбавленный акцентными аксессуарами. На талии — ремень с тяжёлой пряжкой, в ушах — кольца, на шее — тонкий чокер из чёрного бархата с крошечным сердечком. Высокий небрежный пучок и идеальные стрелки только усиливают в ней эту кошачью природу. Выглядит она крышесносно.

На месте Майиного парня я бы ходила за ней с битой — отбивать своё добро. Хотя… смотрю задумчиво через зеркало на её свисающие ноги в расшнурованных и весьма массивных Dr. Martens.

Голосом Ивана Алексеева в голове проносятся строки: «Девочка, зачем тебе такие большие ботинки?» — и тут же ответом что-то про то, как ими удобно топтать рэперские пластинки.

А на следующее: «Не жарко ли в таких в это время года?» — спокойно поясняется: «Ну а что уж тут поделаешь, такая вот нынче мода».

И тут же я представляю, как Майя с элегантным «гранд батманом» выбивает зубы приставшему к ней бедолаге.

Давлю смешок, прокручиваясь перед зеркалом, не в силах выбрать себе образ, словно собираюсь не на кровожадное шоу, а как минимум на «Benois de la Danse» или «Золотую Маску», где я, разумеется, непременно числюсь в номинантах — исключительно в собственной фантазии.

Платье в пол? Слишком вычурно — будто и впрямь намылилась на красную дорожку, а не просто жить свою жизнь.

Джинсы? Слишком повседневно.

Юбка и свитер? Слишком… слишком не то.

Всё, чёрт возьми, слишком. И снова ловлю себя на мысли, как было бы здорово, появись сейчас из моего шкафа ведущие «Снимите это немедленно» — с идеальным образом наперевес и без единого уточняющего вопроса.

— И долго ты собираешься ломать эту комедию для Ирки? — по-кошачьи мурлычет, но точно спрашивает Майя.

Поймав своё отражение в зеркале, морщусь. На меня это и впрямь не похоже. Голос совести звучит хуже расстроенной скрипки, настраиваемой из оркестровой ямы прямо во время генпрогона нерадивым музыкантом.

— Так нельзя, — продолжает Майя, усиливая мои терзания. — Она должна знать, что вы с Матвеем… ну, вместе.

Вместе.

Слово цепляется за внутренности, как крючок. Конечно же, я поделилась с Майей этой новостью. Меня слишком сильно затопило счастье и желание с кем-то это поделиться. Не каждый день сбывается мечта, о которой грезишь не один год, не вдаваясь в сильно красочное описание нашего безумия на матах.

— Я поговорю, — обещаю, виновато сводя брови. — В ближайшие дни. — И тут же спасительно переключаю тему:

— Как тебе это?

Майя приподнимается на локтях и смотрит внимательно, не спеша, словно даёт мне время накрутить себя ещё сильнее.

— Выглядишь превосходно. Как, впрочем, и в предыдущих трёх вариантах, — она улыбается по-доброму, без тени сомнения в искренности. — И если тебе интересно моё мнение, хоть мешок из-под картошки на себя натяни — для него ты как была Мэрилин Монро, так и останешься.

Её слова успокаивают, помогая остановить внутреннюю юлу.

Майя права. Мешок — так мешок. Решаю поддержать её небрежный стиль casual. Может, и не зря я такая барахольщица. Выуживаю из недр шкафа старую кожаную куртку дедушки — затёртую на вороте и рукавах, на три размера больше, но удивительно идеальную для этого случая.

Варёная футболка с потрескавшейся надписью Pink Floyd — тоже трофей, когда-то отбитый с большим трудом. «На добрую память, греть мою душу тоскливыми вечерами, когда я буду скучать по любимому дедуле на другом конце земного шара» — это, кстати, цитата. Сползая ниже середины бедра, футболка не оставляет ни единого шанса озабоченным особам поразмыслить о содержимом под ней.

К их искреннему огорчению, натягиваю короткие шортики.

Чёрные лакированные ботфорты на шпильке, как бы ставя точку в образе: «скромна до безобразия, после безобразия — снова скромна».

На запястье обматываю в несколько оборотов розарий — если накроет, буду перебирать бусины из дымчатого кварца и гладить крестик. И вот клатч, замаскированный под скрученный VOGUE, наконец-то пришёлся к месту, а то лежал пылесборником, ни разу так и не выгулянный.

Я никогда не могла смотреть, как дерётся Матвей. Рассечения на лице, гематомы — сердце начинало кровоточить вместе с его ранами. Желание обнять, пожалеть, заняться этим почти наивным врачеванием было чрезмерно сильным, неуправляемым. Но тогда он и не хотел видеть меня рядом — тем более принимать мою заботу. До сих пор волоски встают дыбом от воспоминаний о том, как резко он реагировал на любое моё искреннее проявление. Как отталкивал, психовал, прогонял. Как я тянулась — и каждый раз натыкалась на глухую стену.