Жвачка
Шрифт:
«Сейчас бы не норвежскую ключевую, а ударную дозу французского креплёного. Но чего ещё изволишь, Мирка? Или ты забыла, что тут тебе не Большой театр с буфетом и коньяком?»
И будто в ответ на этот внутренний укол иронии свет в зале начинает меняться.
Прожекторы гаснут, оставляя трибуны в полумраке, и шум постепенно собирается в плотный гул. По залу прокатывается голос ринг-анонсера — ровный, поставленный, до тошноты уверенный. Он объявляет следующий бой, перечисляет регалии, статистику, победы. Цифры, слова, фамилии. Всё звучит официально и отстранённо, будто речь идёт не о живых людях, а о сухих строчках в протоколе.
Толпа реагирует мгновенно. Кто-то встаёт, кто-то орёт, кто-то свистит. Камеры вспыхивают, экраны под потолком оживают, выхватывая лица бойцов, тренеров, судей. Октагон внизу заливает холодный белый свет.
А я сжимаю бутылку так, что коленное стекло грозит лопнуть в ладонях. Сердце снова начинает сбиваться с ритма. Где-то там, за этими словами и цифрами, совсем скоро выйдет Матвей. Не статистика. Не имя в списке. Он.
Глава 35. Мирослава
Гонг звучит резко, безапелляционно, объявляя приговор моей нервной системе.
Всё вокруг будто сжимается до размеров октагона.
Я подаюсь вперёд на стуле, почти зависая над ним. Колени упираются в металлическую перегородку, спина напряжена.
Ладони сами собой то сжимают, то разжимают болтающийся, платиновый крест. Пока спустя какое-то время не цепляются за края сиденья. Хрустя суставами как старуха.
Слежу за тем, как приставным шагом Матвей и Антон синхронно передвигаются, выдерживая дистанцию, не предпринимая попыток броситься вперёд.
Мо двигается спокойно — вижу это сразу, экономно, держит дистанцию, будто примеряется. Работает ногами, смещается, проверяет Рябцева короткими ударами. Это не агрессия, а скорее расчёт. Понимаю это головой, но тело всё равно реагирует иначе: каждый удар кажется слишком громким, слишком близким. Я вздрагиваю, будто хлопки перчаток звучат у меня под рёбрами.
Попытки мыслить аналитически, будто ясность разума способна удержать то, что рвётся наружу, провальны. Глупо верить, что если назвать происходящее формулами и доводами, сердце подчинится…
Не подчиняется.
И если бы мое сердце действительно было птицей, это была бы не гордая хищная и не певчая, а крошечный Колибри, истерично выводящий восьмёрку, зависая в воздухе на пределе возможностей. Вот и моё сердце — оно не бьётся, оно дробит. Так быстро, что между ударами не остаётся пауз. Работает на износ не потому, что хочет, а потому что остановка для него равна падению.
Чувство, будто внутри меня живёт существо, ощущается всем телом. Его нельзя ни накормить, ни успокоить, ни выпустить. Оно просто бьётся о рёбра, пока хватает сил.
Рябцев идёт напористо. Давит, старается сократить дистанцию, навязать размен, загнать к сетке. Его удары резкие, злые. Ослабляю хватку побелевших от слабой циркуляции крови пальцев, когда чувствую, как ломаются ногти, впившиеся в пластик стула.
Матвей отвечает точно. Не суетится. Джеб, смещение, снова джеб. Он не даёт работать в партере, не подпускает близко. Вместо этого выдаёт серию креативных ударов из стойки — неожиданно, разнообразных по мнению коментаторов.
На секунду я выдыхаю, даже позволяю себе поверить, что всё под контролем.
И именно в этот момент он увлекается.
Пропуская локтевой срез Антона.
Сердце сжимается так, словно его перехватили рукой. Всё вокруг проваливается растянутое во времени. Я вижу, как Рябцев вклинивается в дистанцию. Локоть. Потом ещё один. Коротко. Жёстко. С максимальной амплитудой удара.
У брови Матвея появляется сечка — тонкая, почти незаметная, но кровь проступает сразу, резко, будто её усилием вытолкнули наружу.
Трусливо прикрываю лицо ладонями, опадая всем телом на спинку стула. Смотреть дальше решаюсь только сквозь пальцы.
Матвей пытается перевести бой. Тела переплетаются, руки и ноги сцепляются в один тугой узел. Ринг-анонсер что-то возбуждённо выкрикивает, называет приём — «треугольник».
Слово до меня доходит, но смысла не несёт. Остальные его фразы звучат так, будто он и вовсе говорит на другом языке.
И пусть мой дедушка сто раз — тренер с огромным опытом и громким именем. Это ведь не обязывает меня знать терминологию и суть маневренных приёмов этого варварства. Майя рядом тоже ничего не понимает — она просто смотрит на этот кошмар не отрываясь.
Если не вдаваться в названия приёмов, то в данный момент Матвей использует своё тело как рычаг. Локоть — как точку опоры. Он выходит из захвата медленно, упёрто, выцарапывая себе шанс там, где его, кажется, уже не должно быть.
Мои ватные ноги, живущие обособленно от тела, подрываются со стула быстрее, чем я успеваю запретить себе этот опрометчивый поступок. Хорошо, что сидящая рядом Майя хватает меня за запястье и тянет обратно, до того как сидящая позади компания успевает поднять хай.
— Мира, — шепчет она. — Сядь.
Послушно сажусь, но уже не чувствую стула. Рябцев проводит проход, проваливается, оказываясь сверху. На секунду мне кажется, что это конец. В груди холодеет, дыхание сбивается. Кручу цепочку из кварца и драг металла.
В и без того пустой голове так пусто — того глядишь, перекати-поле пролетит, гонимое глухим гулом. Вот оно, то, почему я не ходила на эти шоу. Вот почему я не смотрела трансляции. Мне чертовски больно видеть то, что вижу сейчас обрывками: удары, давление, Матвей на канвасе. Рябцев начинает его добивать.
Принимаю решение не смотреть, повторно прячась за ладонями, так плотно их сжимаю, что и маленькой щёлочки не остаётся.
Взрыв оваций интригует. Любопытство и страх за состояние Матвея берут верх над принятым решением. Медленно приоткрываю один глаз…
— Какой мощный тейкдаун! — орет в микрофон, мужик комментатор.
Всё меняется слишком быстро. Матвей переворачивает ситуацию, выходит на удушение. Полностью снимаю ладони, когда Рябцев стучит по полу октагона, а рефери уже влетает между ними.