Чтение онлайн

Это первый раз на моей памяти, когда дедушка ругается матом при мне.

— Это моя внучка, — продолжает он с надрывом. — И я никуда не уйду, пока не пойму, что с ней. Почему ты плачешь, детка, что случилось? — это уже совсем мягко и любовно, адресовано мне.

Его можно понять. Он видел мои слезы последний раз лет в семь. Для него я всё еще маленькая Мирослава, чей плачь — повод для объявления войны.

И снова ситуацию спасает Майя. Она встает между ними — тонкая, но непробиваемая. Застывший у самой двери Ким прижух, боясь пропустить развязку.

— Иван Константинович, — шепчет ровно, глядя деду прямо в глаза. — Пойдемте. Тут всё предельно ясно.

Майя делает паузу, и её слова падают в звенящую тишину раздевалки тяжелыми камнями:

— Любовь с ней случилась. Неужели не видите?

Это заявление произнесено ею вслух — при всех, без попытки смягчить или прикрыть мои чувства. Майя не спрашивает, а утверждает. И в этот момент моя любовь к Матвею перестаёт быть чем-то внутренним и тайным — она становится общеизвестным фактом.

Я чувствую, как под моей щекой сердце Матвея дает сбой, а потом срывается в бешеный, тяжелый ритм, будто пытаясь пробить грудную клетку.

Становится легче.

Постепенно возвращается слух: удаляющийся топот, обрывки голосов, хлопок двери. Раздевалка пустеет — и мне становится легче. Даже если это делает меня эгоисткой и капризным ребёнком в глазах всех этих людей. Плевать.

Теперь в помещении — только «свои». Те, от кого не спрячешься. Мо, Майя, Ким, который весь вечер ошивался рядом… и дедушка. Мой родной, упрямый дедушка, до которого только сейчас начал доходить масштаб катастрофы.

Есть моменты, которые выжигаются на сетчатке навсегда. Я буду помнить это лицо до конца жизни — так же четко, как мамин пестрый сарафан из глубокого детства.

Лицо Ивана Константиновича Мечникова — это отдельный вид искусства.

Сначала он стремительно бледнеет, так, что у меня на секунду холодеет внутри: только бы сердце выдержало. Но бледность тут же сменяет багровый прилив. Ярость в нем борется с абсолютным, парализующим шоком. Глухой аут. Кажется, еще мгновение, и тишину разорвет либо его крик, либо звук лопнувшего терпения.

Не то чтобы наши отношения были для дедушки трагедией или плохой новостью. Вся семья годами наблюдала за нами, гадая, когда же нас наконец накроет этой лавиной. Но одно дело — догадки, и совсем другое — голые факты. Прямо сейчас в его голове картинка складывается в одну позорную мозаику: «маленькая девочка» оказывается уже совсем не маленькой, и в ту самую ночь, когда Аристов должен был готовиться к весам, они кувыркались. И те самые отметины на плечах Матвея, которые обсасывала вся страна в прямом эфире, — дело рук его «малышки Миры». Его бесят не наши чувства, его бесит безалаберность, с которой мы выставили напоказ личное, и поставленная под удар подготовка.

— А-а-а… вот оно что, братцы кролики, — тянет Ким, явно кайфуя от собственной догадки. —Ну теперь всё встало на свои места. А я-то гадал, какого хрена меня позавчера выставили из зала на мороз. Еще и с таким напутствием, будто я второй хвост у лошади.

Веселящийся брат, явно наслаждается зрелищем. Для него это — охренительный повод для стеба. А не пощечина по профессиональной гордости как для дедушки.

Состроив деловитую морду Ким подхватывает окончательно побелевшего дедушку под локоть и тащит его к выходу.

За дверью еще долго слышится ворчание и щедрые обещания Матвею «сладкой жизни».

К моменту, когда мы наконец остаёмся одни, слёзы перестают из меня вытекать.

Матвей отстраняется, удерживая меня за предплечья на вытянутых руках. Внимательно оглядывает, словно проверяет: всё ли на месте.

— Что случилось, Бу? — хрипло спрашивает он и тут же кривится, хватаясь за бок.

— Я не думала, что будет так тяжело, — голос рвется, слова выходят ломаными. — Эти два дня без связи... это был ад. А сейчас я вижу тебя и... — я снова всхлипываю, осторожно касаясь подушечками пальцев его разбитой скулы. Кожа горячая, влажная. — Твое лицо... Господи, Мо.

— Со мной всё нормально, — он перехватывает мою ладонь, прижимая к своей щеке. — Сейчас медики меня немного подлатают, и решим. Либо едем домой вдвоем, либо идем праздновать со всей толпой. Выбирать тебе.

Растирая мокрую дорожку на моей щеке большим пальцем, он непроизвольно прикусывает губу. Я вижу, как ему тяжело стоять, но он не выпускает меня, словно я — единственный якорь, удерживающий его в сознании после этой бойни.

— Но я не знаю, как положено… — бормочу я, всё еще не придя в себя.

— Обычно команда отмечает, — он пожимает плечом, будто речь идёт о чём-то совершенно будничном. — А я, отдав дань традициям, как побитая псина, отчаливаю домой отсыпаться. Но сегодня состояние моей растрогавшейся женщины вполне может стать весомым аргументом в пользу дома.

— Что ты сказал? Повтори.

— Обычно команда...

— Не это.

Уголок его губ пополз вверх. Слишком уверенно, слишком понимающе. Так улыбается тот, кто нашел уязвимое место и готов нажать.

— «Моя»? — Голос упал до рокота, вибрируя где-то под кожей. — Этого ждала?

В любой другой ситуации я бы съязвила, но сейчас мне плевать. Все страхи последних суток, все эти бесконечные годы одиночества сдуваются этим словосочетанием. Подпрыгиваю закидывая руки ему на шею и буквально вешаюсь ему на шею, забыв, что он только что прошел через мясорубку и мой вес для него сейчас — излишне тяжелый. Утыкаюсь носом в его ключицу. И буквально дышу им.

— Прости, — спохватившись, пытаюсь отстраниться. — Я просто… я чертовски соскучилась.

—Всё в порядке, Бу, — он перехватывает меня за талию, не давая отойти. Пальцы сжимаются на пояснице жестко, собственнически, вжимая меня в его избитое тело.

Матвей шумно выдыхает мне в макушку, и я чувствую, как его ведет от близости.

— Как бы мне ни хотелось сейчас запереть эту дверь и… — он делает паузу, его голос становится ниже, опасно вибрируя у меня в виске, — …вылизать тебя всю, чтобы ты забыла, как дышать, нам нужно впускать команду. И срочно искать нашатырь для Константиныча. Потому что, кажется, мы только что окончательно добили его нервную систему.

А я... я впервые за эти годы чувствую себя на своем месте. В голове набатом пульсирует только одно короткое притяжательное местоимение, меняющее всё.