Чтение онлайн

«Моя».

Вокруг арены всё ещё кипит человеческое месиво — крики, смех, вспышки телефонов, чужая эйфория, которой до нас уже нет дела. Матвей накидывает капюшон, сжимает мою ладонь и почти тащит за собой. Мы не идём — мы уходим быстро, на полушаге от бега.

Несемся к припаркованному такси бизнес-класса, водитель которого уже держит для нас дверь. Вваливаемся на заднее сиденье почти одновременно — неуклюже, с коротким смешком на выдохе. Дверь закрывается, и шум остаётся снаружи — глухим, неважным.

Адреналин выветривается из крови резко, оставляя после себя выжженную пустыню. Матвея начинает ломать. Я вижу это в каждом его движении: как он неестественно прямо держит спину, как осторожно переносит вес, пытаясь найти положение, в котором ребра не будут впиваться в легкие. Боль больше не ждет за дверью — она берет свое, бесцеремонно и грубо.

— Ну? — тянет он, морщась, но не изменяя своей привычке ухмыляться вопреки всему. — Как прошли твои два дня без меня?

И меня прорывает. Рассказываю сбивчиво, глотая слова. Про бредни Иры — рваными, колючими кусками. Внутри всё кипит так, что над порядком хронологии не думаю. Вываливаю всё: эти ее звонки «между прочим», случайные намеки, которые бьют под дых, и истории, обрастающие новыми подробностями с каждым пересказом. О том, как она по-хозяйски сообщает всем подряд, что у нее с ним что-то было. Или есть. Или вот-вот случится — в ее персональном мире грез.

— Она постоянно говорит о тебе, — признаюсь я, не выдерживая и опуская взгляд в пол такси. — Как будто ты ей… ну… минимум абонемент на пять завтраков через свою кровать выписал.

Матвей слушает, прикрыв глаза, и я вижу, как на его бледном лице проступает сеть мелких морщинок. Уголок рта дергается в тихом, хриплом смешке. Смех смехом, но я слышу этот короткий свист в его дыхании. Ему адски больно, но он всё равно находит силы надо мной подтрунивать.

— Блядь, — выдыхает он, откидывая голову на подголовник и зажмуриваясь. — Фантазия у бабы — хоть в тираж пускай. Я ж тебе сразу сказал: подруга твоя — дерьмо на лопате. Ты чего ждала?

Пауза повисает тяжелым грузом. Мне нечего возразить — я сама впустила ее в нашу жизнь, сама позволила этой каше завариться. Матвей приоткрывает один глаз, сканируя мое лицо. Видимо, замечает там что-то такое, от чего он кривится, но уже не из-за боли.

— Бу, послушай меня внимательно, — его голос звучит сухо и жестко. — Там голая пустыня. Ни интереса, ни планов, ни желания находиться рядом. Я ее не замечаю, понимаешь? Говорю один раз, чтобы ты не смела забивать себе голову этой херней.

Я киваю, но внутри всё равно свербит. Обида на Ирину никуда не делась.

— Я хотела с ней поговорить. По-человечески. Просто… — запинаюсь, чувствуя, как лицо начинает гореть. — Сказать, что ты… ну…

Фраза застревает в горле. Мы не проговаривали это вслух, не ставили ярлыков, но после его «моя» всё остальное кажется лишним. Я чувствую его каждой клеткой, знаю, что он мой, но произнести это вслух — всё равно что прыгнуть с обрыва без страховки.

Матвей смотрит прямо, насквозь, и уголок его губ мазком уходит вверх. Слишком проницательно. Он видит, как я буксую на полуслове, и это явно доставляет ему удовольствие. Он снова бьет в самую цель.

— Что я… что? — понижая голос, заставляет меня придвинуться ближе, чтобы расслышать из-за шума дороги. — Что я занят тобой? Это ты хотела сказать?

Он дразнит, вытягивая из меня признание, не оставляя ни единого шанса на отступление.

— Или, может, — с этой паузой, его голос падает до того самого вибрирующего рокота, — что я теперь — твой, Мира? Это слово тебе больше нравится? Хочешь, я прямо сейчас ее наберу и объясню на доступном ей языке, куда ей пойти со своими сказками?

— Нет Мо, я должна сама! — вылетает из меня слишком резко.

Я знаю Матвея. Если он сейчас возьмет телефон, он не будет церемониться. Он рубанёт с плеча так, что от Иры не останется даже тени. А мне, при всей злости, всё еще нужно закрыть этот вопрос самой.

— Знаешь, мне пиздец как нравится, когда ты меня так зовешь, — мгновенно переключается с темы «Иры», голос звучит низко и вкрадчиво. — Есть в этом что-то личное.

— Ну не «Мо-о-от» же тебя звать, — я морщу нос и выдаю интонацию типичной инста-дивы, будто у меня во рту килограмм филлеров. — Тошнит от этого звука.

— Почему? — смеется в голос, по-настоящему, и я вижу, как это отдается болью в его теле — он едва заметно вздрагивает.

— Потому что спроси у своих одноразовых подружек, — слова вылетают резко, паливно. В груди ожидаемо покалывает ревность — сухая, злая, за то правдивая. — Они все как под копирку, оригинальностью блещут.

Матвей смотрит в упор. Секунду молчит, изучая мою реакцию, а потом накрывает мою ладонь своей, грубовато переплетая пальцы. Его разбитая губа снова начинает кровить, но он только шире скалится.

— Воу-воу… Да ты никак ревнуешь, Буба?

— Вовсе нет, — вру я, глядя ему прямо в глаза. — Просто констатирую факт. Так тебя зовет только Ким раз в пятилетку и те кокотки, что патрулируют твою спальню стадами, мечтая о своем овечьем.

Врунья из меня паршивая, и мои попытки сохранить лицо только добавляют масла в огонь его веселья.

Отсмеявшись над моей постной миной, он кладет свободную ладонь на ребра, и его тон резко меняется. Голос становится густым, тяжелым, пробирающим до костей.

— Блядь… малыш, мне больно смеяться, тормози, — он дергается, хватаясь за бок, где под рубашкой расплывается багровая гематома. — «Кокотки»… «о своем овечьем»… Черт, Мира, откуда в тебе столько яда?

— Не ревнуй, Бу. Ты для меня слишком... отдельная история.

Матвей смотрит прямо, без тени игры. В его взгляде сейчас столько веса, что мне трудно дышать.

— Я в аэропорту тебя увидел — и всё. С тех пор в башке только ты. Сплошной помехой на всех частотах.

Его голос в тесном салоне такси кажется слишком низким. Он медленно скользит взглядом по моему лицу, и кожа начинает гореть, будто он касается меня физически.

— Ты сегодня какая-то другая. Дерзкая. Девчонка из бойцовского клуба, а не стерильная прима-балерина.

— Тебе не нравится?

— Безумно нравится, — он делает паузу, переключая внимание на мои губы. — Когда зашел в раздевалку и увидел тебя там... — он коротко качает головой, сглатывая. — Первая мысль была — вышвырнуть всех к черту и трахнуть тебя прямо на столе. До сих пор искрит под кожей от того, как хотелось.

Он усмехается, и эта усмешка вышибает из меня остатки самообладания.