Чтение онлайн

Выплевывая проклятия по ту сторону двери, стражник двигается, переносит вес, а затем выхватывает меч.

— Нет! — кричу я, пытаясь вырвать его изо всех сил.

Он тяжело дышит, я чувствую, как его мясистые руки опускаются, и он так сильно отгибает мои пальцы назад, что они почти ломаются.

Я вскрикиваю, когда меч вырывают из моей хватки, и прежде чем я успеваю пошевелиться, он поднимает ногу и опускает её на мою руку так сильно, что я вижу звезды. Когда он снова поднимает её, я втягиваю свою конечность обратно. Я карабкаюсь, чтобы сесть, пальцы и рука пульсируют, дыхание тяжелое.

— Ты, сука Тарли! Я должен войти туда и избить тебя до полусмерти, блядь!

Я сверлю отверстие взглядом, буравя дыры в его ногах. — Зайди и попробуй, засранец!

— Надеюсь, ты там сгниешь, блядь! — ругается он, прежде чем заслонка в двери захлопывается. Я слышу еще одно оскорбление в мою сторону, а затем он уходит топая.

Внутренне проклиная себя за то, что была недостаточно быстра, я скрежещу зубами, сгибая пальцы. Я была так близка к тому, чтобы заполучить это гребанное оружие.

Встав на ноги, я начинаю мерить шагами камеру. Пять шагов от одной стены до другой, прежде чем я должна развернуться и пойти в другую сторону. Туда-сюда, моя злость и тревога растут.

Я чувствую себя в клетке. И это чувство... оно заставляет меня хотеть выползти из собственной кожи. Заставляет меня хотеть буйствовать.

Слова стражника эхом отдаются. Надеюсь, ты там сгниешь.

Взрыв ярости несет меня через комнату, и я хватаю поднос с едой. Всё, что на нём осталось, разлетается, когда я с силой бью им о дверь снова и снова. Каждый удар сопровождается яростным криком.

Конечно, поднос ничего не делает с дверью, даже царапины на камне не остается. Я с отвращением отбрасываю его в сторону, дико оглядываясь в поисках чего-нибудь еще, что можно разрушить, нуждаясь в выходе для этого давящего гнева.

Мои глаза останавливаются на горбушке хлеба, я хватаю её, готовая раздавить в кулаке, бросить в стену, но прежде чем я успеваю её швырнуть, хлеб... плесневеет. Он покрывается зеленой пушистостью, а затем чернеет, сжимается, пожирает сам себя.

В шоке я роняю его на землю, и он рассыпается на куски.

Сердце колотится, я сажусь на корточки, глядя на него. Какого черта?

Я смотрю на свою раскрытую ладонь. Смотрю на черные линии, двигающиеся сквозь золото, как прожилки мрамора.

Надеюсь, ты там сгниешь.

Гниль. Это гниль. Я не уверена, откуда я это знаю, но я знаю.

Я смотрю, как жидкое золото и черные линии впитываются обратно под мою кожу, исчезая. Я сажусь на пол, глядя на заплесневевший хлеб, и мой разум начинает кружиться с ростком идеи.

И эта идея, укорененная в гнили, начинает распускаться.

ГЛАВА 14

КОРОЛЕВА МАЛИНА

Они голодны.

Я знаю это, они знают это. Ветер, возможно, тоже знает, судя по тому, как он стонет, вторит звукам наших пустых желудков.

Хватит.

Я спускаюсь по грубым винтовым ступеням, вырезанным внутри полого дерева, в поисках Доммика. Давным-давно в этих Питчинговых Соснах, глубоко в лесу, были построены хижины. Это было в то время, когда деревья ещё активно вырубали ради их густого сладкого сока.

Сейчас в сосновых хижинах живут пятьдесят два беженца вместо рабочих. Все выжившие из Хайбелла разделены между полудюжиной выдолбленных стволов. Условия не назвать роскошными, но достаточно тесного пространства, чтобы приклонить голову на ночь, благодаря лестницам, обвивающим внутренности стволов, и встроенным этажам.

Мои люди мерзнут, даже имея укрытие. Однако они привыкли жить в ледяных температурах, так что могут выдержать мороз. Но они не выдержат голода.

Мы затаились здесь уже несколько недель, но наши припасы, награбленные в городе, закончились. Несмотря на нормирование и усилия мужчин по охоте, еды больше не осталось.

Я прижимаю руку к своему животу, чувствуя себя такой же пустой, как эти деревья.

Когда я достигаю основания гигантского ствола, прохожу мимо троих людей, лежащих на нижнем этаже, их тела прижались друг к другу в поисках общего тепла. Чувство вины подбирается к горлу, зубы впиваются, чтобы задушить меня.

Отведя взгляд, я поворачиваюсь к самодельной двери, сдвигаю балку, лежащую поперек, и приоткрываю её ровно настолько, чтобы выскользнуть наружу. Как только я оказываюсь снаружи, я закрываю её за собой и моргаю, привыкая к дневному свету.

У остальных выдолбленных деревьев такие же двери, вырезанные в боках, с ветхими досками, накинутыми сверху вроде карнизов, с которых свисают сосульки. Наши шаги протоптали тропинки в снегу от каждой двери, но я направляюсь к той, что ведет к небольшому костру, где я замечаю фигуру в плаще с капюшоном, низко надвинутым на голову.

Вокруг него собрались несколько других, сжимая в руках оловянные кружки с торчащими веточками сосны. Кроме этих сосновых иголок, в кружках, вероятно, нет ничего, кроме кипяченого снега и кубика сахара, так как это всё, что у нас осталось.

Доммик поднимает взгляд, когда я приближаюсь, хотя кто-то другой мог бы и не заметить этого небольшого смещения внимания. Но я чувствую, когда его глаза останавливаются на мне. Я всегда чувствую их тяжесть, словно он сжимает меня.

Я вижу, как он передаёт горсть снежных ягод ребенку, сидящему с матерью, и девочка жадно засовывает их в рот. Её зовут Нейра. Каштановые волосы в узлах, лицо бледное, губы шелушатся. Она единственный ребенок, переживший нападение. Та самая, которая вцепилась в мои юбки со стрелой, пронзившей её ногу. Чудо, что она выжила, и теперь она голодает.

Мой желудок сжимается.

— Нам нужно поговорить, — говорю я Доммику, как только приближаюсь.

Не говоря ни слова, он наклоняет голову, и я следую за ним по тропинке, пока мы не оказываемся в нескольких футах от группы.

— Нам нужно идти в город.

Он замирает от моего взволнованного тона. — В прошлый раз, когда я проверял, он всё еще кишел фэйри.

— Что ж, мы должны попытаться снова. У нас больше нет еды, Доммик, — говорю я, сжимая руки в замок.

— Мы всё еще пытаемся охотиться...