Чтение онлайн

Я должен обеспечить ее безопасность.

Но ее голос внезапно прорывается сквозь мой панический мозг.

— Озерик! — Она щипает меня за шею достаточно сильно, чтобы привлечь мое внимание, чтобы я понял, что пробежал уже очень, блядь, далеко. — Тряска прекратилась!

Я останавливаюсь в снегу, тяжело дыша. Повернувшись, я оглядываюсь и вижу, что остальные наши солдаты уже остановились, все смотрят туда, откуда мы пришли. Над нами кружат тимбервинги.

Мы все ждем, наблюдая, но трещины не распространяются, и земля остается неподвижной и тихой.

Рисса права. Остановилось.

Слава. Блядь.

— Теперь можешь опустить меня, — говорит она через несколько минут, ее голос дрожит. Ее тело тоже дрожит.

— Абсолютно, блядь, нет.

Она не спорит, и ее руки все еще сжимают мой затылок. Я настолько переполнен адреналином, просто оторопел от последствий, отмечая, кто еще здесь.

Кто еще жив.

По мере того как проходят минуты, тимбервинги начинают приземляться рядом с нами, и мы все смотрим на разрушенные остатки Клайфхельма и расколовшийся пейзаж внизу, усеянный телами с поля боя.

— Мы в порядке, — шепчет мне Рисса, ее тело наконец перестает трястись.

Но я могу думать только о том, что не мог ее найти.

Когда она снова извивается, я наконец уступаю и опускаю ее на землю. Затем я свирепо смотрю на нее.

— Оставайся в казарме. Я же тебе говорил, — рычу я. — Я повторил тебе десять раз: оставайся в гребаной казарме!

Она сужает глаза и упирает руки в бока, глядя на меня сверху вниз. Не знаю, как ей это удается, при том что я возвышаюсь над ней, но у нее получается.

— Не смей говорить со мной таким тоном. Я не ребенок и не один из твоих солдат, которыми ты можешь командовать.

— Нет, — говорю я, делая шаг вперед. — Ты моя женщина, и если я собираюсь защищать тебя, во время гребаной битвы, ты должна меня слушаться!

На ней шарф, обмотанный вокруг шеи, и она укутана в толстое кожаное и меховое пальто, но похоже, что ее гнев согревает ее не хуже, судя по тому, как ее щеки вспыхивают красным.

— Я оставалась в казарме, — парирует она. — Пока земля не начала трястись. И что, по-твоему, я должна была делать?

— Оставайся. В. Казарме!

Она фыркает.

Фыркает.

У меня были мужики втрое крупнее ее, которые съеживались, когда я так кричал, но только не она. И глубоко в душе я знаю, что сейчас обезумел от гнева, потому что если бы она пострадала или погибла, я бы сошел с ума.

Поэтому я пытаюсь сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я рассказал тебе наш план, Рисса. Я объяснил, что ты можешь почувствовать небольшую тряску.

— Небольшую тряску? — возмущается она. — Это была не небольшая тряска, Озерик! Было такое чувство, будто вся земля разверзается!

— Потому что так оно, блядь, и было!

— Ну, прошу прощения, господин армейский капитан, что я решила не просто стоять и позволить зданию рухнуть на меня, — говорит она язвительно. — Я вышла наружу, чтобы видеть, что происходит.

Я зажимаю нос большим и указательным пальцами, словно могу выжать немного здравомыслия в ее хорошенькую гребаную голову. Когда я делаю вдох и опускаю руку, я смотрю ей в глаза.

— Ты могла умереть. Я пошел в казарму, чтобы найти тебя, но тебя там не было. Я думал, ты застряла в груде обломков и зарыта где-то на десять футов в землю.

Ее голубые глаза сверкают.

— Я видела, как стена и сторожевые башни начали падать. Земля тряслась так сильно, что я не могла даже стоять прямо. Но я хотела видеть, где ты. Мне тоже нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке, ты, великий увалень! — кричит она, ее пылкий тон хлещет меня с обвинением.

Возражение, которое я собирался выпалить, умирает у меня на языке. Мы смотрим друг на друга, оба тяжело дышим, все еще выдыхая нашу панику.

Через секунду из меня вырывается вздох, продырявленный теми дырами в груди, куда в меня вцепился страх.

— Когда я спустился сюда и не смог найти тебя... — Мое собственное признание скрежещет между нами. — Это испугало меня до чертиков.

Она тоже вздыхает, ее гнев ослабевает.

— Извини, что напугала тебя.

— Ты собираешься начать меня слушаться?

— Да. Иногда. Когда это кажется правильным. И если мне это подходит.

Я скрежещу зубами.

— По крайней мере, ты, блядь, честна. — Я притягиваю ее к своей груди. Мой пульс все еще, блядь, колотится, но держать ее помогает. Убеждает меня, что с ней всё в порядке.

— Солдаты погибли? — тихо спрашивает она.

Я замираю, поглаживая ее спину.

— Да.

— Тебе тяжело?

Я вижу вспышку лиц солдат, падающих в разрушающуюся стену. Слышу звуки их криков...

— Каждый гребаный раз, — признаю я, и кислота жжет мое нутро.

Рисса смотрит на мое лицо, ее голос смягчается.

— Мне действительно жаль, что меня не было в казарме. Что я заставила тебя паниковать.

— Извини, что накричал. — Я обхватываю рукой затылок и притягиваю ее ближе, чтобы наклониться и поцеловать. — Ты не можешь так больше меня пугать.

Она мурлычет.

— Что ж, тогда ты знаешь решение на следующий раз, не так ли?

— Какое?

— Простое. Мы не расстаемся. Ты должен был взять меня с собой на стену, — говорит она небрежно.

Я моргаю, глядя на нее. Должно быть, она шутит.

Когда она продолжает смотреть на меня, я качаю головой.

— Желтый Колокольчик. Я не возьму тебя на гребаные крепостные стены, чтобы швыряться камнями из катапульты в армию фэйри.

Она отстраняется с хмурым видом.

— И почему бы нет?

Господи боже. Эта женщина.

Я разочарованно качаю головой.

— Ты не идешь на настоящее поле боя. Я не собираюсь с тобой спорить об этом.

— Не о чем спорить, — спорит она. — Мы будем вместе. Не хотим волноваться друг о друге, так что это лучший вариант для нас.

Я бормочу под нос о своей трудной, сводящей с ума, красивой, гребаной женщине. Которой абсолютно нельзя идти на линию фронта.