Чтение онлайн

Get it up while it's fresh on your stomach, like.' She revived, turned to have another look at Winston and seemed immediately to take a fancy to him.

Она слегка ожила, повернулась, еще раз взглянула на Уинстона и моментально к нему расположилась.

She put a vast arm round his shoulder and drew him towards her, breathing beer and vomit into his face.

Толстой ручищей она обняла его за плечи и притянула к себе, дыша в лицо пивом и рвотой.

'Wass your name, dearie?' she said.

– - Звать-то тебя как, голубок?

' Smith,' said Winston.

– - Смит, -- сказал Уинстон.

'Smith?' said the woman.

– - Смит?

' Thass funny.

Смотри ты.

My name's Smith too. Why,' she added sentimentally,

И я Смит.
– - И, расчувствовавшись, добавила: -- Я тебе матерью могла быть.

'I might be your mother!'

Могла быть и матерью, подумал Уинстон.

She might, thought Winston, be his mother. She was about the right age and physique, and it was probable that people changed somewhat after twenty years in a forced-labour camp.

И по возрасту, и по телосложению -- а за двадцать лет в лагере человек, надо полагать, меняется.

No one else had spoken to him.

Больше никто с ним не заговаривал.

To a surprising extent the ordinary criminals ignored the Party prisoners.

Удивительно было, насколько уголовники игнорируют партийных.

'The polITS,' they called them, with a sort of uninterested contempt.

Называли они их с нескрываемым презрением "политики".

The Party prisoners seemed terrified of speaking to anybody, and above all of speaking to one another.

Арестованные партийцы вообще боялись разговаривать, а друг с другом -- в особенности.

Only once, when two Party members, both women, were pressed close together on the bench, he overheard amid the din of voices a few hurriedly-whispered words; and in particular a reference to something called 'room one-oh-one', which he did not understand.

Только раз, когда двух партийных женщин притиснули друг к дружке на скамье, он услышал в общем гомоне обрывки их торопливого шепота -- в частности, о какой-то "комнате сто один", что-то совершенно непонятное.

It might be two or three hours ago that they had brought him here.

В новой камере он сидел, наверно, уже два часа, а то и три.

The dull pain in his belly never went away, but sometimes it grew better and sometimes worse, and his thoughts expanded or contracted accordingly.

Тупая боль в животе не проходила, но временами ослабевала, а временами усиливалась -- соответственно мысли его то распространялись, то съеживались.

When it grew worse he thought only of the pain itself, and of his desire for food.

Когда боль усиливалась, он думал только о ней и о том, что хочется есть.

When it grew better, panic took hold of him.

Когда она отступала, его охватывала паника.

There were moments when he foresaw the things that would happen to him with such actuality that his heart galloped and his breath stopped.

Иной раз предстоящее рисовалось ему так ясно, что дух занимался и сердце неслось вскачь.

He felt the smash of truncheons on his elbows and iron-shod boots on his shins; he saw himself grovelling on the floor, screaming for mercy through broken teeth.

Он ощущал удары дубинки по локтю и подкованных сапог -- по щиколоткам; видел, как ползает по полу и, выплевывая зубы, кричит "не надо!".

He hardly thought of Julia.

О Джулии он почти не думал.

He could not fix his mind on her.

Не мог на ней сосредоточиться.

He loved her and would not betray her; but that was only a fact, known as he knew the rules of arithmetic.

Он любил ее и он ее не предаст; но это был просто факт, известный, как известно правило арифметики.

He felt no love for her, and he hardly even wondered what was happening to her.

Любви он не чувствовал и даже не особенно думал о том, что сейчас происходит с Джулией.

He thought oftener of O'Brien, with a flickering hope.

О'Брайена он вспоминал чаще -- и с проблесками надежды.

O'Brien might know that he had been arrested.

О'Брайен должен знать, что его арестовали.

The Brotherhood, he had said, never tried to save its members.

Братство, сказал он, никогда не пытается выручить своих.

But there was the razor blade; they would send the razor blade if they could.

Но -- бритвенное лезвие; если удастся, они передадут ему бритву.

There would be perhaps five seconds before the guard could rush into the cell.

Пока надзиратели прибегут в камеру, пройдет секунд пять.

The blade would bite into him with a sort of burning coldness, and even the fingers that held it would be cut to the bone.

Лезвие вопьется обжигающим холодом, и даже пальцы, сжавшие его, будут прорезаны до кости.

Everything came back to his sick body, which shrank trembling from the smallest pain.

Все это он ощущал явственно, а измученное тело и так дрожало и сжималось от малейшей боли.

He was not certain that he would use the razor blade even if he got the chance.

Уинстон не был уверен, что воспользуется бритвой, даже если получит ее в руки.

It was more natural to exist from moment to moment, accepting another ten minutes' life even with the certainty that there was torture at the end of it.

Человеку свойственно жить мгновением, он согласится продлить жизнь хоть на десять минут, даже зная наверняка, что в конце его ждет пытка.

Sometimes he tried to calculate the number of porcelain bricks in the walls of the cell.

Несколько раз он пытался сосчитать изразцы на стенах камеры.

It should have been easy, but he always lost count at some point or another.

Казалось бы, простое дело, но всякий раз он сбивался со счета.

More often he wondered where he was, and what time of day it was.