Чтение онлайн

Телекран все извергал сказочную статистику.

As compared with last year there was more food, more clothes, more houses, more furniture, more cooking-pots, more fuel, more ships, more helicopters, more books, more babies--more of everything except disease, crime, and insanity.

По сравнению с прошлым годом стало больше еды, больше одежды, больше домов, больше мебели, больше кастрюль, больше топлива, больше кораблей, больше вертолетов, больше книг, больше новорожденных -- всего больше, кроме болезней, преступлений и сумасшествия.

Year by year and minute by minute, everybody and everything was whizzing rapidly upwards.

С каждым годом, с каждой минутой все и вся стремительно поднималось к новым и новым высотам.

As Syme had done earlier Winston had taken up his spoon and was dabbling in the pale-coloured gravy that dribbled across the table, drawing a long streak of it out into a pattern.

Так же как Сайм перед этим, Уинстон взял ложку и стал возить ею в пролитом соусе, придавая длинной лужице правильные очертания.

He meditated resentfully on the physical texture of life.

Он с возмущением думал о своем быте, об условиях жизни.

Had it always been like this?

Всегда ли она была такой?

Had food always tasted like this?

Всегда ли был такой вкус у еды?

He looked round the canteen.

Он окинул взглядом столовую.

A low-ceilinged, crowded room, its walls grimy from the contact of innumerable bodies; battered metal tables and chairs, placed so close together that you sat with elbows touching; bent spoons, dented trays, coarse white mugs; all surfaces greasy, grime in every crack; and a sourish, composite smell of bad gin and bad coffee and metallic stew and dirty clothes.

Низкий потолок, набитый зал, грязные от трения бесчисленных тел стены; обшарпанные металлические столы и стулья, стоящие так тесно, что сталкиваешься локтями с соседом; гнутые ложки, щербатые подносы, грубые белые кружки; все поверхности сальные, в каждой трещине грязь; и кисловатый смешанный запах скверного джина, скверного кофе, подливки с медью и заношенной одежды.

Always in your stomach and in your skin there was a sort of protest, a feeling that you had been cheated of something that you had a right to.

Всегда ли так неприятно было твоему желудку и коже, всегда ли было это ощущение, что ты обкраден, обделен?

It was true that he had no memories of anything greatly different.

Правда, за всю свою жизнь он не мог припомнить ничего существенно иного.

In any time that he could accurately remember, there had never been quite enough to eat, one had never had socks or underclothes that were not full of holes, furniture had always been battered and rickety, rooms underheated, tube trains crowded, houses falling to pieces, bread dark-coloured, tea a rarity, coffee filthy-tasting, cigarettes insufficient--nothing cheap and plentiful except synthetic gin.

Сколько он себя помнил, еды никогда не было вдоволь, никогда не было целых носков и белья, мебель всегда была обшарпанной и шаткой, комнаты -- нетопленными, поезда в метро -переполненными, дома -- обветшалыми, хлеб -темным, кофе -- гнусным, чай -- редкостью, сигареты -- считанными: ничего дешевого и в достатке, кроме синтетического джина.

And though, of course, it grew worse as one's body aged, was it not a sign that this was NOT the natural order of things, if one's heart sickened at the discomfort and dirt and scarcity, the interminable winters, the stickiness of one's socks, the lifts that never worked, the cold water, the gritty soap, the cigarettes that came to pieces, the food with its strange evil tastes?

Конечно, тело старится, и все для него становится не так, но если тошно тебе от неудобного, грязного, скудного житья, от нескончаемых зим, заскорузлых носков, вечно неисправных лифтов, от ледяной воды, шершавого мыла, от сигареты, распадающейся в пальцах, от странного и мерзкого вкуса пищи, не означает ли это, что такой уклад жизни ненормален?

Why should one feel it to be intolerable unless one had some kind of ancestral memory that things had once been different?

Если он кажется непереносимым -- неужели это родовая память нашептывает тебе, что когда-то жили иначе?

He looked round the canteen again.

Он снова окинул взглядом зал.

Nearly everyone was ugly, and would still have been ugly even if dressed otherwise than in the uniform blue overalls.

Почти все люди были уродливыми -- и будут уродливыми, даже если переоденутся из форменных синих комбинезонов во что-нибудь другое.

On the far side of the room, sitting at a table alone, a small, curiously beetle-like man was drinking a cup of coffee, his little eyes darting suspicious glances from side to side.

Вдалеке пил кофе коротенький человек, удивительно похожий на жука, и стрелял по сторонам подозрительными глазками.

How easy it was, thought Winston, if you did not look about you, to believe that the physical type set up by the Party as an ideal—tall muscular youths and deep-bosomed maidens, blond-haired, vital, sunburnt, carefree--existed and even predominated.

Если не оглядываешься вокруг, подумал Уинстон, до чего же легко поверить, будто существует и даже преобладает предписанный партией идеальный тип: высокие мускулистые юноши и пышногрудые девы, светловолосые, беззаботные, загорелые, жизнерадостные.

Actually, so far as he could judge, the majority of people in Airstrip One were small, dark, and ill-favoured.

На самом же деле, сколько он мог судить, жители Взлетной полосы I в большинстве были мелкие, темные и некрасивые.

It was curious how that beetle-like type proliferated in the Ministries: little dumpy men, growing stout very early in life, with short legs, swift scuttling movements, and fat inscrutable faces with very small eyes.

Любопытно, как размножился в министерствах жукоподобный тип: приземистые, коротконогие, очень рано полнеющие мужчины с суетливыми движениями, толстыми непроницаемыми лицами и маленькими глазами.

It was the type that seemed to flourish best under the dominion of the Party.

Этот тип как-то особенно процветал под партийной властью.

The announcement from the Ministry of Plenty ended on another trumpet call and gave way to tinny music.

Завершив фанфарой сводку из министерства изобилия, телекран заиграл бравурную музыку.

Parsons, stirred to vague enthusiasm by the bombardment of figures, took his pipe out of his mouth.