Чтение онлайн

Он подошел ближе и увидел толпу: двести или триста женщин сгрудились перед рыночными ларьками, и лица у них были трагические, как у пассажиров на тонущем пароходе.

But at this moment the general despair broke down into a multitude of individual quarrels.

У него на глазах объединенная отчаянием толпа будто распалась: раздробилась на островки отдельных ссор.

It appeared that one of the stalls had been selling tin saucepans.

По-видимому, один из ларьков торговал кастрюлями.

They were wretched, flimsy things, but cooking-pots of any kind were always difficult to get.

Убогие, утлые жестянки -- но кухонную посуду всегда было трудно достать.

Now the supply had unexpectedly given out.

А сейчас товар неожиданно кончился.

The successful women, bumped and jostled by the rest, were trying to make off with their saucepans while dozens of others clamoured round the stall, accusing the stall-keeper of favouritism and of having more saucepans somewhere in reserve.

Счастливицы, провожаемые толчками и тычками, протискивались прочь со своими кастрюлями, а неудачливые галдели вокруг ларька и обвиняли ларечника в том, что дает по блату, что прячет под прилавком.

There was a fresh outburst of yells.

Раздался новый крик.

Two bloated women, one of them with her hair coming down, had got hold of the same saucepan and were trying to tear it out of one another's hands.

Две толстухи -- одна с распущенными волосами -- вцепились в кастрюльку и тянули в разные стороны.

For a moment they were both tugging, and then the handle came off.

Обе дернули, ручка оторвалась.

Winston watched them disgustedly.

Уинстон наблюдал с отвращением.

And yet, just for a moment, what almost frightening power had sounded in that cry from only a few hundred throats!

Однако какая же устрашающая сила прозвучала в крике всего двухсот или трехсот голосов!

Why was it that they could never shout like that about anything that mattered?

Ну почему они никогда не крикнут так из-за чего-нибудь стоящего!

He wrote:

Он написал:

Until they become conscious they will never rebel, and until after they have rebelled they cannot become conscious.

Они никогда не взбунтуются, пока не станут сознательными, а сознательными не станут, пока не взбунтуются.

That, he reflected, might almost have been a transcription from one of the Party textbooks.

Прямо как из партийного учебника фраза, подумал он.

The Party claimed, of course, to have liberated the proles from bondage.

Партия, конечно, утверждала, что освободила пролов от цепей.

Before the Revolution they had been hideously oppressed by the capitalists, they had been starved and flogged, women had been forced to work in the coal mines (women still did work in the coal mines, as a matter of fact), children had been sold into the factories at the age of six.

До революции их страшно угнетали капиталисты, морили голодом и пороли, женщин заставляли работать в шахтах (между прочим, они там работают до сих пор), детей в шесть лет продавали на фабрики.

But simultaneously, true to the Principles of doublethink, the Party taught that the proles were natural inferiors who must be kept in subjection, like animals, by the application of a few simple rules.

Но одновременно, в соответствии с принципом двоемыслия, партия учила, что пролы по своей природе низшие существа, их, как животных, надо держать в повиновении, руководствуясь несколькими простыми правилами.

In reality very little was known about the proles.

В сущности, о пролах знали очень мало.

It was not necessary to know much.

Много и незачем знать.

So long as they continued to work and breed, their other activities were without importance.

Лишь бы трудились и размножались -- а там пусть делают что хотят.

Left to themselves, like cattle turned loose upon the plains of Argentina, they had reverted to a style of life that appeared to be natural to them, a sort of ancestral pattern.

Предоставленные сами себе, как скот на равнинах Аргентины, они всегда возвращались к тому образу жизни, который для них естествен, -- шли по стопам предков.

They were born, they grew up in the gutters, they went to work at twelve, they passed through a brief blossoming-period of beauty and sexual desire, they married at twenty, they were middle-aged at thirty, they died, for the most part, at sixty.

Они рождаются, растут в грязи, в двенадцать лет начинают работать, переживают короткий период физического расцвета и сексуальности, в двадцать лет женятся, в тридцать уже немолоды, к шестидесяти обычно умирают.

Heavy physical work, the care of home and children, petty quarrels with neighbours, films, football, beer, and above all, gambling, filled up the horizon of their minds.

Тяжелый физический труд, заботы о доме и детях, мелкие свары с соседями, кино, футбол, пиво и, главное, азартные игры -- вот и все, что вмещается в их кругозор.

To keep them in control was not difficult. A few agents of the Thought Police moved always among them, spreading false rumours and marking down and eliminating the few individuals who were judged capable of becoming dangerous; but no attempt was made to indoctrinate them with the ideology of the Party.

Управлять ими несложно Среди них всегда вращаются агенты полиции мыслей -выявляют и устраняют тех, кто мог бы стать опасным; но приобщить их к партийной идеологии не стремятся.

It was not desirable that the proles should have strong political feelings.

Считается нежелательным, чтобы пролы испытывали большой интерес к политике.

All that was required of them was a primitive patriotism which could be appealed to whenever it was necessary to make them accept longer working-hours or shorter rations.