Чтение онлайн

Партия стремилась не просто помешать тому, чтобы между мужчинами и женщинами возникали узы, которые не всегда поддаются ее воздействию.

Its real, undeclared purpose was to remove all pleasure from the sexual act.

Ее подлинной необъявленной целью было лишить половой акт удовольствия.

Not love so much as eroticism was the enemy, inside marriage as well as outside it.

Главным врагом была не столько любовь, сколько эротика -- и в браке и вне его.

All marriages between Party members had to be approved by a committee appointed for the purpose, and--though the principle was never clearly stated--permission was always refused if the couple concerned gave the impression of being physically attracted to one another.

Все браки между членами партии утверждал особый комитет, и -- хотя этот принцип не провозглашали открыто, -- если создавалось впечатление, что будущие супруги физически привлекательны друг для друга, им отказывали в разрешении.

The only recognized purpose of marriage was to beget children for the service of the Party.

У брака признавали только одну цель: производить детей для службы государству.

Sexual intercourse was to be looked on as a slightly disgusting minor operation, like having an enema.

Половое сношение следовало рассматривать как маленькую противную процедуру, вроде клизмы.

This again was never put into plain words, but in an indirect way it was rubbed into every Party member from childhood onwards.

Это тоже никогда не объявляли прямо, но исподволь вколачивали в каждого партийца с детства.

There were even organizations such as the Junior Anti-Sex League, which advocated complete celibacy for both sexes.

Существовали даже организации наподобие Молодежного антиполового союза, проповедовавшие полное целомудрие для обоих полов.

All children were to be begotten by artificial insemination (ARTSEM, it was called in Newspeak) and brought up in public institutions.

Зачатие должно происходить путем искусственного осеменения (искос на новоязе), в общественных пунктах.

This, Winston was aware, was not meant altogether seriously, but somehow it fitted in with the general ideology of the Party.

Уинстон знал, что это требование выдвигали не совсем всерьез, но, в общем, оно вписывалось в идеологию партии.

The Party was trying to kill the sex instinct, or, if it could not be killed, then to distort it and dirty it.

Партия стремилась убить половой инстинкт, а раз убить нельзя, то хотя бы извратить и запачкать.

He did not know why this was so, but it seemed natural that it should be so.

Зачем это надо, он не понимал: но и удивляться тут было нечему.

And as far as the women were concerned, the Party's efforts were largely successful.

Что касается женщин, партия в этом изрядно преуспела.

He thought again of Katharine.

Он вновь подумал о Кэтрин.

It must be nine, ten--nearly eleven years since they had parted.

Девять... десять... почти одиннадцать лет, как они разошлись.

It was curious how seldom he thought of her.

Но до чего редко он о ней думает.

For days at a time he was capable of forgetting that he had ever been married.

Иногда за неделю ни разу не вспомнит, что был женат.

They had only been together for about fifteen months.

Они прожили всего пятнадцать месяцев.

The Party did not permit divorce, but it rather encouraged separation in cases where there were no children.

Развод партия запретила, но расходиться бездетным не препятствовала, наоборот.

Katharine was a tall, fair-haired girl, very straight, with splendid movements.

Кэтрин была высокая, очень прямая блондинка, даже грациозная.

She had a bold, aquiline face, a face that one might have called noble until one discovered that there was as nearly as possible nothing behind it.

Четкое, с орлиным профилем лицо ее можно было назвать благородным -- пока ты не понял, что за ним настолько ничего нет, насколько это вообще возможно.

Very early in her married life he had decided--though perhaps it was only that he knew her more intimately than he knew most people--that she had without exception the most stupid, vulgar, empty mind that he had ever encountered.

Уже в самом начале совместной жизни Уинстон решил -- впрочем, только потому, быть может, что узнал ее ближе, чем других людей, -- что никогда не встречал более глупого, пошлого, пустого создания.

She had not a thought in her head that was not a slogan, and there was no imbecility, absolutely none that she was not capable of swallowing if the Party handed it out to her.

Мысли в ее голове все до единой состояли из лозунгов, и не было на свете такой ахинеи, которой бы она не склевала с руки у партии.

'The human sound-track' he nicknamed her in his own mind.

"Ходячий граммофон" -- прозвал он ее про себя.

Yet he could have endured living with her if it had not been for just one thing--sex.

Но он бы выдержал совместную жизнь, если бы не одна вещь -- постель.

As soon as he touched her she seemed to wince and stiffen.

Стоило только прикоснуться к ней, как она вздрагивала и цепенела.

To embrace her was like embracing a jointed wooden image.

Обнять ее было -- все равно что обнять деревянный манекен.

And what was strange was that even when she was clasping him against her he had the feeling that she was simultaneously pushing him away with all her strength.