Чтение онлайн

Когда простой человек разговаривал с капиталистом, он должен был пресмыкаться, кланяться, снимать шапку и называть его "сэр".

The chief of all the capitalists was called the King, and—

Самый главный капиталист именовался королем и...

But he knew the rest of the catalogue.

Он знал этот список назубок.

There would be mention of the bishops in their lawn sleeves, the judges in their ermine robes, the pillory, the stocks, the treadmill, the cat-o'-nine tails, the Lord Mayor's Banquet, and the practice of kissing the Pope's toe.

Будут епископы с батистовыми рукавами, судьи в мантиях, отороченных горностаев, позорный столб, колодки, топчак, девятихвостая плеть, банкет у лорд-мэра, обычай целовать туфлю у папы.

There was also something called the JUS PRIMAE NOCTIS, which would probably not be mentioned in a textbook for children.

Было еще так называемое право первой ночи, но в детском учебнике оно, наверно, не упомянуто.

It was the law by which every capitalist had the right to sleep with any woman working in one of his factories.

По этому закону капиталист имел право спать с любой работницей своей фабрики.

How could you tell how much of it was lies?

Как узнать, сколько тут лжи?

It MIGHT be true that the average human being was better off now than he had been before the Revolution.

Может быть, и вправду средний человек живет сейчас лучше, чем до революции.

The only evidence to the contrary was the mute protest in your own bones, the instinctive feeling that the conditions you lived in were intolerable and that at some other time they must have been different.

Единственное свидетельство против -безмолвный протест у тебя в потрохах, инстинктивное ощущение, что условия твоей жизни невыносимы, что некогда они наверное были другими.

It struck him that the truly characteristic thing about modern life was not its cruelty and insecurity, but simply its bareness, its dinginess, its listlessness.

Ему пришло в голову, что самое характерное в нынешней жизни -- не жестокость ее и не шаткость, а просто убожество, тусклость, апатия.

Life, if you looked about you, bore no resemblance not only to the lies that streamed out of the telescreens, but even to the ideals that the Party was trying to achieve.

Оглянешься вокруг -- и не увидишь ничего похожего ни на ложь, льющуюся из телекранов, ни на те идеалы, к которым стремятся партия.

Great areas of it, even for a Party member, were neutral and non-political, a matter of slogging through dreary jobs, fighting for a place on the Tube, darning a worn-out sock, cadging a saccharine tablet, saving a cigarette end.

Даже у партийца бoльшая часть жизни проходит вне политики: корпишь на нудной службе, бьешься за место в вагоне метро, штопаешь дырявый носок, клянчишь сахариновую таблетку, заканчиваешь окурок.

The ideal set up by the Party was something huge, terrible, and glittering--a world of steel and concrete, of monstrous machines and terrifying weapons--a nation of warriors and fanatics, marching forward in perfect unity, all thinking the same thoughts and shouting the same slogans, perpetually working, fighting, triumphing, persecuting--three hundred million people all with the same face.

Партийный идеал -- это нечто исполинское, грозное, сверкающее: мир стали и бетона, чудовищных машин и жуткого оружия, страна воинов и фанатиков, которые шагают в едином строю, думают одну мысль, кричат один лозунг, неустанно трудятся сражаются, торжествуют, карают -- триста миллионов человек -- и все на одно лицо.

The reality was decaying, dingy cities where underfed people shuffled to and fro in leaky shoes, in patched-up nineteenth-century houses that smelt always of cabbage and bad lavatories.

В жизни же -- города-трущобы, где снуют несытые люди в худых башмаках, ветхие дома девятнадцатого века, где всегда пахнет капустой и нужником.

He seemed to see a vision of London, vast and ruinous, city of a million dustbins, and mixed up with it was a picture of Mrs Parsons, a woman with lined face and wispy hair, fiddling helplessly with a blocked waste-pipe.

Перед ним возникло видение Лондона -громадный город развалин, город миллиона мусорных ящиков, -- и на него наложился образ миссис Парсонс, женщины с морщинистым лицом и жидкими волосами, безнадежно ковыряющей засоренную канализационную трубу.

He reached down and scratched his ankle again.

Он опять почесал лодыжку.

Day and night the telescreens bruised your ears with statistics proving that people today had more food, more clothes, better houses, better recreations--that they lived longer, worked shorter hours, were bigger, healthier, stronger, happier, more intelligent, better educated, than the people of fifty years ago.

День и ночь телекраны хлещут тебя по ушам статистикой, доказывают, что у людей сегодня больше еды, больше одежды, лучше дома, веселее развлечения, что они живут дольше, работают меньше и сами стали крупнее, здоровее, сильнее, счастливее, умнее, просвещеннее, чем пятьдесят лет назад.

Not a word of it could ever be proved or disproved.

Ни слова тут нельзя доказать и нельзя опровергнуть.

The Party claimed, for example, that today 40 per cent of adult proles were literate: before the Revolution, it was said, the number had only been 15 per cent.

Партия, например, утверждает, что грамотны сегодня сорок процентов взрослых пролов, а до революции грамотных было только пятнадцать процентов.

The Party claimed that the infant mortality rate was now only 160 per thousand, whereas before the Revolution it had been 300--and so it went on.

Партия утверждает, что детская смертность сегодня -- всего сто шестьдесят на тысячу, а до революции была -- триста... и так далее.

It was like a single equation with two unknowns.

Это что-то вроде одного уравнения с двумя неизвестными.

It might very well be that literally every word in the history books, even the things that one accepted without question, was pure fantasy.

Очень может быть, что буквально каждое слово в исторических книжках -- даже те, которые принимаешь как самоочевидные, -- чистый вымысел.