Чтение онлайн

The old-fashioned clock with the twelve-hour face was ticking away on the mantelpiece.

На каминной доске тикали старинные часы с двенадцатичасовым циферблатом.

In the corner, on the gateleg table, the glass paperweight which he had bought on his last visit gleamed softly out of the half-darkness.

В темном углу на раздвижном столе поблескивало стеклянное пресс-папье, которое он принес сюда в прошлый раз.

In the fender was a battered tin oilstove, a saucepan, and two cups, provided by Mr Charrington.

В камине стояла помятая керосинка, кастрюля и две чашки -- все это было выдано мистером Чаррингтоном.

Winston lit the burner and set a pan of water to boil.

Уинстон зажег керосинку и поставил кастрюлю с водой.

He had brought an envelope full of Victory Coffee and some saccharine tablets.

Он принес с собой полный конверт кофе "Победа" и сахариновые таблетки.

The clock's hands said seventeen-twenty: it was nineteen-twenty really.

Часы показывали двадцать минут восьмого, это значило 19.20.

She was coming at nineteen-thirty.

Она должна была прийти в 19.30.

Folly, folly, his heart kept saying: conscious, gratuitous, suicidal folly.

Безрассудство, безрассудство!
– - твердило ему сердце: самоубийственная прихоть и безрассудство.

Of all the crimes that a Party member could commit, this one was the least possible to conceal.

Из всех преступлений, какие может совершить член партии, это скрыть труднее всего.

Actually the idea had first floated into his head in the form of a vision, of the glass paperweight mirrored by the surface of the gateleg table.

Идея зародилась у него как видение: стеклянное пресспапье, отразившееся в крышке раздвижного стола.

As he had foreseen, Mr Charrington had made no difficulty about letting the room.

Как он и ожидал, мистер Ларрингтон охотно согласился сдать комнату.

He was obviously glad of the few dollars that it would bring him.

Он был явно рад этим нескольким лишним долларам.

Nor did he seem shocked or become offensively knowing when it was made clear that Winston wanted the room for the purpose of a love-affair.

А когда Уинстон объяснил ему, что комната нужна для свиданий с женщиной, он и не оскорбился и не перешел на противный доверительный тон.

Instead he looked into the middle distance and spoke in generalities, with so delicate an air as to give the impression that he had become partly invisible.

Г лядя куда-то мимо, он завел разговор на общие темы, причем с такой деликатностью, что сделался как бы отчасти невидим.

Privacy, he said, was a very valuable thing.

Уединиться, сказал он, для человека очень важно.

Everyone wanted a place where they could be alone occasionally.

Каждому время от времени хочется побыть одному.

And when they had such a place, it was only common courtesy in anyone else who knew of it to keep his knowledge to himself.

И когда человек находит такое место, те, кто об этом знает, должны хотя бы из простой вежливости держать эти сведения при себе.

He even, seeming almost to fade out of existence as he did so, added that there were two entries to the house, one of them through the back yard, which gave on an alley.

Он добавил -- причем создалось впечатление, будто его уже здесь почти нет, -- что в доме два входа, второй -- со двора, а двор открывается в проулок.

Under the window somebody was singing.

Под окном кто-то пел.

Winston peeped out, secure in the protection of the muslin curtain.

Уинстон выглянул, укрывшись за муслиновой занавеской.

The June sun was still high in the sky, and in the sun-filled court below, a monstrous woman, solid as a Norman pillar, with brawny red forearms and a sacking apron strapped about her middle, was stumping to and fro between a washtub and a clothes line, pegging out a series of square white things which Winston recognized as babies' diapers.

Июньское солнце еще стояло высоко, а на освещенном дворе топала взад-вперед между корытом и бельевой веревкой громадная, мощная, как норманнский столб, женщина с красными мускулистыми руками и развешивала квадратные тряпочки, в которых Уинстон угадал детские пеленки.

Whenever her mouth was not corked with clothes pegs she was singing in a powerful contralto: It was only an 'opeless fancy. It passed like an Ipril dye, But a look an' a word an' the dreams they stirred! They 'ave stolen my 'eart awye!

Когда ее рот освобождался от прищепок, она запевала сильным контральто: Давно уж нет мечтаний, сердцу милых. Они прошли, как первый день весны, Но позабыть я и теперь не в силах Тем голосом навеянные сны!

The tune had been haunting London for weeks past.

Последние недели весь Лондон был помешан на этой песенке.

It was one of countless similar songs published for the benefit of the proles by a sub-section of the Music Department.

Их в бесчисленном множестве выпускала для пролов особая секция музыкального отдела.

The words of these songs were composed without any human intervention whatever on an instrument known as a versificator.

Слова сочинялись вообще без участия человека -- на аппарате под названием "версификатор".

But the woman sang so tunefully as to turn the dreadful rubbish into an almost pleasant sound.

Но женщина пела так мелодично, что эта страшная дребедень почти радовала слух.

He could hear the woman singing and the scrape of her shoes on the flagstones, and the cries of the children in the street, and somewhere in the far distance a faint roar of traffic, and yet the room seemed curiously silent, thanks to the absence of a telescreen.