Чтение онлайн

— Да, хорошо, идём в мой кабинет. — Встаёт, щёлкая пальцами, чтобы за нами убрали посуду.

Кабинет Власа встречает меня тяжёлой атмосферой власти: тёмное дерево, массивный стол, стеллажи с папками, на стене — карта города с отметками. Всё здесь кричит о контроле, о том, что каждый шаг просчитан.

Влас подходит к сейфу, набирает комбинацию. Дверца с тихим щелчком открывается. Он достаёт тонкую папку. Листает. Листы бумаги шуршат между его пальцами.

— Вот. — Протягивает красивое свидетельство в ламинированном кармашке. По бокам красивые розовые узоры, черный видимый шрифт, расписные буквы и яркая синяя печать. Свидетельство о браке. Лукина Аделина Тихомировна и Добрынин Влас Яромирович. Вступили в брак год назад.

Замираю, не в силах пошевелиться. Взгляд прикован к документу. Это… невозможно. Этого не может быть.

Беру свидетельство дрожащими руками. Пальцы скользят по ламинату, ощущают рельеф печати. Читаю строки — каждую букву, каждую запятую. Дата. Подписи. Номер записи. Всё на месте. Всё… настоящее?

— Правда… Это всё правда? — голос звучит глухо, будто издалека.

Влас молча наблюдает за мной. В его глазах — смесь тревоги и чего-то ещё, чего я пока не могу разгадать.

— Да, Аделина, — отвечает наконец. — Это правда. Мы действительно женаты уже год.

Внутри всё переворачивается. Год. Целый год. А я ничего не помню.

— Но… как? — поднимаю на него взгляд. — Почему я не помню? — Вопрос риторический, растерянный. Амнезия. Она стёрла мои старые принципы, желания, чувства, людей, всё. Она стёрла всё.

Он делает шаг ближе, но не касается меня.

— Мне тоже приносит это дискомфорт. У нас с тобой были определённые игры, определённые договорённости, свои страсти. А теперь ты — ледяная стена, которая сломала мою привычную жизнь.

— Ты со мной до аварии обращался так же? Или ты злость на мне отрываешь? — Хмурюсь.

— Что значит так же? Грубость и страсть? Да. Но тебе это нравилось. — Пожимает плечами. — И в этом была наша химия.

Отвожу взгляд к окну. Химия. Он называет это так. А я не помню ничего — ни ударов, ни слов, ни этой "химии".

— Тогда ты… прогибалась. Принимала правила. Молчала, когда нужно было молчать. Кивала, когда я говорил. И это было удобно. Предсказуемо. А сейчас… — Влас делает паузу, — сейчас ты другая. Ты споришь, ставишь условия, требуешь равенства. И я не знаю, как с этой Аделиной строить отношения.

Внутри всё холодеет. Прогибалась? Молчала? Значит, до аварии я была… покорной? Исполняла роль послушной жены, пока он вершил свои дела?

— То есть ты привык к послушной кукле? — произношу тихо, и голос дрожит не от страха, а от ярости. — К той, что не спорит, не возражает, не имеет своего мнения?

Влас морщится, будто мои слова причиняют ему физическую боль.

— Не так всё было, — возражает. — Ты просто… доверяла мне. Признавала мой опыт, мою власть. Мы так договорились: я решаю, ты поддерживаешь. И тебя это устраивало.

Качаю головой.

— Или я просто боялась? — смотрю ему прямо в глаза. — Боялась перечить, боялась последствий, боялась потерять то немногое, что у меня оставалось? И ты называешь это "договоренностью"?

— Возможно, я перегибал, — признаёт нехотя. — Возможно, слишком привык, что ты не сопротивляешься. Но это работало. Мы добивались целей.

— Добивались, — повторяю горько. — Ты добивался. А я… а я что получала взамен? Право находиться рядом? Быть "женой"?

Влас делает ещё один шаг ко мне, но я инстинктивно отступаю. Он замирает.

— А что, если я скажу, что ты получала больше? — спрашивает тихо. — Защиту. Безопасность. Доступ к информации, которой нет у других. Возможность влиять — пусть и через меня.

Улыбаюсь — холодно, без тени веселья.

— Возможность влиять? — переспрашиваю. — Через тебя? Значит, моё мнение имело вес только тогда, когда совпадало с твоим? Когда ты разрешал мне его высказать?

Он молчит. И это молчание — лучшее подтверждение моих слов.

— Видишь? — продолжаю твёрже. — Амнезия, может, и стёрла мои воспоминания. Но она стёрла и страх. И теперь я вижу всё ясно. Ты не хочешь принять новую меня, потому что она не вписывается в твою систему. Она не молчит. Не прогибается. Не боится сказать "нет".

Влас сжимает кулаки, затем медленно разжимает их.

— И что теперь? — спрашивает глухо. — Ты хочешь всё разрушить? Разорвать брак, уйти?

— Нет, — отвечаю спокойно. Но это не потому, что я не хочу от него уходить. Мне просто нужно разобраться. Понять, что вообще происходит. — Я хочу его перестроить. На новых условиях. Я не буду той Аделиной, что молчала и прогибалась. Но я могу быть той, кто стоит рядом — как равный партнёр. Если ты готов.

Он смотрит на меня долго, пристально. В его глазах — борьба. Привычка к власти против осознания, что всё изменилось.

— Хорошо, — произносит наконец. — Давай попробуем. Но я не уверен, что получится. Даже больше, я уверен, что нет.

— И что тогда? Отпустишь меня? — Спрашиваю, вглядываясь в его раскосые глаза.

— Нет. Конечно нет. Я тебя никогда не отпущу. Но я готов попробовать по-новому. Это будет даже весело.

В его голосе звучит странная смесь вызова и… азарта. Весело? Он считает это игрой?

— Весело? — переспрашиваю, приподнимая бровь. — Для тебя это развлечение? Перестроить отношения, как будто мы дети, играющие в семью?

Влас делает шаг вперёд — теперь между нами едва ли полметра. Он не пытается коснуться, но его присутствие ощущается почти физически.

— Точно не как дети. Как взрослые, Аделина. Как очень взрослые.

Резко виски сжимает болью, и в голове калейдоскоп картинок, складывающихся в один фрагмент.

"— Ты уже взрослая, Аделина... Пора понимать и принимать всё, что тебя окружает. — Лицо мужчины кажется мне знакомым. Седой, среднего роста, с морщинами между бровей."

Влас.

Лукин не выходит на связь уже две недели, и моё видео с поркой его дочери совсем не помогло. Он будто действительно пропал. Или, сукин сын, придумал новую, свою игру.

Прохаживаюсь по кабинету, сжимаю и разжимаю кулаки — нервы на пределе. Каждый раз, когда я думаю, что держу ситуацию под контролем, Лукин выкидывает какой-то новый трюк.

— Две недели тишины, — бормочу себе под нос, останавливаясь у окна. — Ни звонков, ни сообщений, ни даже намёка. Ни одной утечки от его людей. Как будто его и не было никогда.