Чтение онлайн

— Я… — начинаю, лихорадочно подыскивая оправдание, — просто рассматривала узор. Красивая резьба.

Он приподнимает бровь.

— Правда? И поэтому твоя рука так уверенно тянулась к замку?

Молчу, чувствуя, как щёки заливает краска. Прокололась. Глупо. По-детски.

Влас садится на кровати, потягивается.

— Давай, открывай. — Кивает на шкатулку. — Не бойся, там не горстка смертоносных тараканов.

Молчу, прокручивая замок и открывая шкатулку. В ней ничего такого, что я уже успела представить в своей голове. Колода покерных карт, старые "Ролексы" и военная медаль.

— Это осталось от моего отца. — Отвечает на мой немой вопрос. — Его убили. Это всё, что от него осталось.

Аделина.

— Это осталось от моего отца. — Отвечает на мой немой вопрос. — Его убили. Это всё, что от него осталось.

Я замираю, пальцы всё ещё лежат на краю шкатулки. В голосе Власа — непривычная, почти болезненная нотка. Он не злится, не насмехается, как я ожидала. В его глазах мелькает что-то уязвимое, почти детское.

— Прости, — тихо говорю, не зная, что ещё сказать. — Я не хотела лезть в личное.

Он пожимает плечами, но взгляд остаётся задумчивым.

— Ничего страшного. Ты имеешь право знать, с кем живёшь. Ты же моя жена.

Эти слова заставляют меня насторожиться. Имею право? Раньше он никогда не говорил так открыто. Что это — новая тактика? Или искренность?

Я осторожно касаюсь медали, провожу пальцем по гравировке. Буквы стёрлись, но форма узнаваема — военная награда.

— Как его звали? — спрашиваю, сама не ожидая от себя этого вопроса.

Влас смотрит на меня долго, словно взвешивает, стоит ли отвечать.

— Яромир. Яромир Добрынин. — Произносит тихо, с лёгкой полуулыбкой. — У нас все помешаны на старорусских именах, наверное фамилия повлияла. — Пожимает плечами, ухмыляясь.

— Ты на него похож, — говорю наугад, наблюдая за его реакцией.

Уголок его губ дёргается в полуулыбке.

Молчание затягивается. Я закрываю шкатулку и ставлю её на место. Влас поднимается с кровати, подходит ко мне вплотную. Его рука мягко ложится на моё плечо.

— Мышка, — голос Власа звучит непривычно мягко, — я знаю, что ты мне не доверяешь. И, наверное, у тебя есть на то причины. Но я хочу, чтобы ты знала: я не враг тебе.

Я смотрю ему в глаза, пытаясь прочесть за этими словами подвох. Но впервые за долгое время вижу в них не холодный расчёт, а что-то другое — искренность? Боль?

— Почему ты лгал мне? — спрашиваю прямо. — Про нашу близость до аварии? — и я не скажу, что до сих пор ему не верю. Для этого слишком рано. Слишком.

Он опускает взгляд, затем снова поднимает его.

— Не знаю... — Без ответа. Пустота, молчание. — Я псих. И для меня это весело.

Я отшатываюсь, словно он ударил меня. Его слова повисают в воздухе — нелепые, пугающие, лишённые всякого смысла.

— Что ты сейчас сказал? — мой голос звучит хрипло, почти неузнаваемо.

Влас потирает лоб, будто сам не до конца верит в то, что произнёс. Его взгляд мечется по комнате, избегая моего.

— Псих. Чокнутый. Мне нравилось наблюдать за тем, как ты мечешься, ничего не понимая. Я получал от этого удовольствие.

— Получал? — Хмыкаю. — А сейчас что?

— До тех пор, пока ты не стала ближе сама. Кажется, это сводит меня с ума ещё сильнее.

Я отступаю на шаг, прижимая руку к груди. В груди всё сжимается — не от страха, а от горького разочарования.

— То есть ты признаёшь, что всё это время играл со мной? Что мои метания, мои попытки вспомнить, понять, кто я… были для тебя развлечением?

Он не отвечает сразу. Его пальцы нервно барабанят по спинке кровати. Впервые вижу его таким… уязвимым. Растерянным.

— Признаю, — наконец произносит Добрынин. — И это мерзко. Отвратительно. Я думал это будет по-другому. Думал ты примешь то, что я говорю, будешь слушаться. Но ты оказалась не такой, как все. Ты не сдалась. Ты боролась. И это зацепило меня.

— Зацепило? — горько усмехаюсь. — Ты использовал мою амнезию как развлечение. А теперь говоришь, что "зацепило"? Как я могу после этого тебе верить?

Влас делает шаг вперёд, но я выставляю руку, останавливая его.

— Не подходи.

Он замирает.

— Я играл тобой отчасти, но это не отменяет того факта, что ты моя жена. И ты сводишь меня с ума всё сильнее и сильнее. Я свихнулся, и ты тому причина. Теперь меня не беспокоит ничего, кроме тебя. Я хочу следить за тобой 24/7, хочу спать с тобой, есть с тобой, владеть тобой. Ты как что-то, что моё, но в то же время чужое. И это убивает меня и возрождает одновременно.

Его слова обрушиваются на меня, как удар. В них — не раскаяние, а признание одержимости. Он не просит прощения. Он признаётся в зависимости.

Я отступаю ещё на шаг, пока не упираюсь спиной в стену.

— Влас… — мой голос дрожит, но я заставляю себя говорить твёрдо. — Ты говоришь это так, будто это что-то нормальное. Будто одержимость — это синоним любви. Но это не так.

Он делает шаг вперёд, игнорируя мой жест. Его глаза горят странным, почти лихорадочным огнём.

— А что такое любовь, Аделина? Ты помнишь? Ты вообще помнишь, что это такое? — почти шепчет, но в его голосе слышится напряжение. — Я не знаю, как по-другому. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни к кому.

— Ты мог бы начать с уважения, — отвечаю, стараясь не выдать дрожь в голосе. — С доверия. С того, чтобы просто быть рядом, а не играть в эти игры.

Влас резко останавливается. Его взгляд на мгновение теряет фокус, словно он впервые слышит эти слова — по-настоящему слышит.

— Это не про меня. Я другой. И помни ты меня, ты бы такое не говорила. — произносит Влас, и в его голосе звучит что-то новое — не угроза, а горькая уверенность.

Я замираю. Его слова будто открывают во мне какую-то трещину — тонкую, едва заметную, но болезненную.