Чтение онлайн

– Но я также видел и снежную вьюгу среди зимы - и будто я бреду куда-то вслед за рыцарем в широком плаще. Но это был не ты, Мамай...

И земник вздохнул, умолчав, как жалобно в ушах звучало имя чародея, словно он погиб безвозвратно.

На чело Мамая вдруг налетело легкое облачко неведомой грусти - но он тут же смахнул его, будто бы не обращая внимания.

– Кто был тот витязь, Мамай?
– тихо спросил Лиго.

– Время покажет, - отрезал чародей.
– Могу сказать одно - он друг, раз шел ты вслед за ним по снегу. Игра богов неведома нам, смертным - какие хитросплетения они еще готовят нам впереди?

И пыхнул своей трубкой. И когда клочья густого дыма окутали чародея, Мартину вдруг показалось, что он снова держит в руках чашу у святого источника и делает глоток из нее. А когда поднимает взгляд, то кажется ему, будто это и не Мамай вовсе перед ним - а сидит, покачивается на своем бронзовом троне среди клубов воскурений толстая жирная уродливая туша, и мерзко смеется, тыча в него волосатым и коротким, словно сосиска, пальцем в ярких перстнях. "Укоротить на голову этого недомерка!" - ревет страшная туша и показывает в гнилозубой улыбке свой черный рот. И смрад, и вонь исходят из этой страшной пасти, смешиваясь с чадом воскурений степных трав. А вокруг ревет в животном неистовом смехе толпа немытых потных тел в разноцветных ватных халатах и вывернутых наружу звериных шкурах, мерзко гогочет и подобострастно смотрит в рот своему ужасному повелителю.

– Что видел ты в источнике, Мартин?
– вдруг раздается повелительный голос чародея.

И дружинник снова приходит в себя, сбрасывая пелену видений с глаз.

– Я видел битвы ...и плен...
– тихо говорит Мартин Бубилас.
– Свой плен... Как вели меня на аркане по степи, и ужасно болели ноги, сбитые в кровь. Я видел страшную яму, куда плескали помои прямо на голову. И страшные ночи в палатке палача. И мерзкий смех его уродливого властелина - и мой отказ служить ему. А затем...

И Мартин закрывает глаза.

– А затем...
– продолжает он прерывающимся голосом, - затем казнь... Моя казнь...Вы верите? Я видел свою казнь!

И земники смотрят на своего друга расширенными от ужаса глазами. Лишь один Мамай спокоен - загадочно блестят его глаза за костром.

– И вот, когда кривой меч уже занесен над моей головой, - вдруг наполняется силой голос дружинника, - тогда вдруг раздается свист стрелы - и падает палач. А вслед за этим всю степь и стан пленивших меня людоловов вдруг наполняет звонкий клич! И несется белая конница, разметая врага в пыль, и сверкают их островерхие шлемы, и грозно вздымаются копья и мечи. И чья-то рука выдергивает меня со плахи - и вот несет меня длинногривый конь и белый всадник далеко-далеко по степи. Туда, где за ее окоемом у полноводной реки возносится в небо белокаменный дивный град с золотыми вершинами башен. И там, на зубчатых стенах, среди суровых и дивных воев, стоите вы все!

Мартин замолкает - и переводит дух. Воспоминания свежи - как будто он еще у источника в лесу Медейны, а не рядом с друзьями в ночном лесу у костра.

Дружинник молча вытирает выступившие на лбу бисеринки испарины. И смотрит на друзей.

– Это всё?
– строго спрашивает Мамай, пристально глядя на земника.

– Да...
– отвечает Мартин и почему-то опускает глаза.

Ибо ему вовсе не хочется рассказывать, что у спасшего его всадника выбиваются из-под шлема длинные золотые кудри и что его спаситель - неземной красоты волшебная дева из старинного рода воителей. И в ее глубоких синих глазах земник готов утонуть навсегда...

Мамай тайком улыбается в свои усы и покачивает чубатой головой.

– Ты видел торков, друг мой, - говорит чародей.
– Мерзкое племя людоловов пленило тебя. И спасся ты лишь благодаря налету всадников славного племени будинов, что живут у Ладоны-реки, которую гауты называют Танаксом. А град тот белокаменный зовется Белой Вежей, или Асградом. Потому что будины выводят свою родословную от асов или ясуней - так звались наши боги в изначальные времена. И рассказывают, что недалеко от него растет Ирийское дерево, что так похоже на то единое и самое первое Предковечное Древо. И лишь только кто срубит это дерево, священный оберег Будинского княжества - как тут же падут белокаменные стены дивного града, и тьма затопит степь... Вот потому и стоят будины последним светлым оплотом в Диком Поле. Но как странно играет нами судьба! Ведь это так далеко от того места, куда мы идем...

И Мамай крепко задумался, глядя в костер.

А когда снова поднял глаза - встретился со взглядом Лиго.

– Да, мой мальчик, - говорит чародей.
– Ты что-то еще хочешь сказать?

Лиго кивнул и, опустив глаза, тихо произнес:

– Я тоже был у Белой Вежи в своих видениях... И там был Он...

И земник в ужасе закрывает глаза, словно спасаясь от ужаса и рева налетевшего с неба огненного змея.

– Я знаю, мой друг, - шепчет Мамай, - я знаю...

И снова пристально смотрит в костер.

А затем. Встрепенувшись и хитро улыбаясь, говорит:

– А что виделось досточтимому Проку Пеколсу?

И лукаво подмигивает ему.

А старый слуга от неожиданности даже поперхнулся - и так и застыл, не зная, что сказать.

– Ну же, Прок, - торопил его Мамай.
– Или язык проглотил?

Но Пеколс всё еще сидел с открытым ртом.

– Вот чудеса, да и только, - рассмеялся чародей.
– Когда не надо, так Пеколс со своим языком тут как тут. А здесь - прям молчун, да и только.

Наконец луга прокашлялся и выдавил из себя:

– Да так, ничего особенного...

И уставился в костер.

Трещат дрова, сыпятся искры, мелькают красные языки пламени, играя на лицах путников и обдавая их жаром. И кажется Пеколсу, что это не лесной костер вовсе - а горит и пылает кругом чуть не вся степь! Кричат люди, звенит металл - идет кровавая сеча в глубокой ночи. А когда светает - над пожарищем встает серое зимнее утро, и сыпется сверху белая пороша, будто стараясь скрыть следы ночного побоища под белым целомудренным покрывалом. И тают вдали - то ли за горизонтом, то ли на самом краю неба - белые всадники, сливаясь с тяжелыми сизыми облаками, нависшими над степью плотной непроглядной пеленой. "Да, не так мы представляли себе первый снег..." - мрачно говорит чей-то голос. А другой, осипший, ему вторит: "Скоро будет вьюга - что-то слишком рано наступила зима...". И показывает рукой в небо, где собираются тяжелые тучи. "Лекарь-то хоть живой?" - снова спрашивает первый голос. "Да вроде бы...
– отвечает первый и наклоняется над земником, прислушиваясь.
– Дышит - значит, живой...". "Хоть это хорошо - ему-то лекарь как раз и нужен", - говорит второй голос. И затем - лишь мерный плеск весел, которые то вздымаются вверх, то вновь опускаются в ледяную жижу за деревянным бортом.

– Что ты видел, Пеколс?
– спрашивает у старого слуги Лиго.

Но Прок лишь пожимает плечами - ибо о том, что он видел, ему и признаться-то стыдно. Потому что перед ним лежало чье-то бездыханное тело, и он хлопотал вокруг него с каким-то заезжим из далеких краев чудаковатым странником. А на дощатом столе лежала рукопись - и выведенные рукой самого Пеколса буквицы гласили: "Дивная повесть о невиданных похождениях одного земника за горы и моря, а такоже о делах чародейских и их искусном умении". И рядом с именем самого Прока Пеколса почему-то стоит еще одна подпись - но какая, так и не разобрать.

Мамай в ответ лишь притворно грозит пальцем старому земнику - но не говорит больше ничего. И сидит, попыхивая трубкой - совсем не обращая внимания на вновь сжавшегося земника.

– Мамай, а что видел ты?
– вдруг раздается голос Мартина.

Но чародей словно во сне поднимает на него глаза - и только легонько пожимает плечами.

И снова грызет свой чубук, и снова смотрит в костер.

И чудится самому чародею, что это и не костер вовсе в лесу - а пылает камин в уютной горнице. И сидит молодая красивая женщина, и прядет дивную пряжу. Ловко жужжит и крутится у нее в руках веретено, бежит и струится тонкая ниточка, готовая вот-вот оборваться. Но нет - в руках ослепительной девы не рвется, не путается, а льется тонкой серебряной паутинкой волшебная нитка, наматываясь на веретено.