Чтение онлайн

– На рассвете они уйдут, - прошептал нормандец Анжелике.
– До тех пор придется ждать.

Ждать! Чуть ли не по шею в холодной воде, разъедающей порезы и раны, под ударами прилива, борясь со сном и усталостью, не смея разжать пальцев...

Наконец перед рассветом мавры умылись, оседлали лошадей, как только солнце поднялось над горизонтом, сели на коней и поскакали к лагерю.

Колен Патюрель и Анжелика вылезли из воды и упали на колени, не в силах держаться на ногах от усталости. Но как раз тогда, когда они переводили дыхание, из-за горы показался другой отряд мавританских всадников, которые заметили их. Они разразились громкими криками и, пришпорив коней, устремились к ним.

– Вперед!
– сказал Колен Анжелике.

Расстояние между ними и городом казалось бесконечным, как сама пустыня. Они бежали, чуть ли не летели к нему, взявшись за руки и не обращая внимания на камни и раковины, ранившие их босые ноги, подстегиваемые одной мыслью: бежать! бежать! добежать до ворот! Неожиданно Анжелика заметила, как перед ней возникли два других всадника.

"Это уже конец... мы попались", - ее сердце замерло, она споткнулась и упала под копыта лошадей. На нее повалился нормандец, и, теряя сознание, она слышала собственные вопли: "Христиане!.. Христианские рабы!.. Во имя Христа, Amigos!.. Во имя Христа!"

– Почему ты положил в шоколад столько перца, Давид? Сто раз я говорила тебе, меньше перца и меньше цитрамона. Ты не должен служить эту ужасную испанскую мессу.

Анжелика бредила. Она не могла понять, почему она опять должна ломать спину, готовя шоколад парижанам. Она знала, что ей уже никогда не взяться за это занятие, если этот дурак Давид не перестанет добавлять столько перца и цитрамона, от чего шоколад становился таким острым, что им можно было оживить мертвеца. Она с отвращением оттолкнула чашку и почувствовала, как горячая жидкость обожгла ее. Потом она услышала вскрик ужаса.

С усилием она открыла глаза. Она лежала в постели на белых простынях с ужасными черными пятнами от только что пролитого шоколада. Женщина с прелестным темным личиком, обрамленным мантильей, старалась навести порядок.

– Мне ужасно жаль, - сказала Анжелика.

Женщина, казалось, пришла в восторг. Экспансивно сжав Анжелике руки, она быстро заговорила по-испански. Потом она упала на колени перед одетой в золото и увенчанной алмазами статуей пресвятой девы, которая стояла под лампадой в маленькой молельне.

Анжелика догадалась, что она благодарит пресвятую деву за ее выздоровление. Три дня она лежала в лихорадке. Потом испанка позвала мавританскую служанку, и вдвоем они быстро сменили простыни, заменив их чистыми, расшитыми цветами и пахнущими лавандой.

Ей было удивительно снова лежать между прохладными простынями, под пологом огромной деревянной кровати со столбиками из позолоченного дерева. Анжелика осторожно повернула голову. Шея одеревенела и причиняла ей боль. Глаза, непривычные к темноте, болели. Несколько золотистых лучей солнечного света проникало через кованые железные арабески, защищавшие комнату от ослепительного света с улицы. Но в остальной части комнаты, которая была набита испанской мебелью и украшениями и в которой находились две черные собачки и толстогубый карлик, одетый, как паж, царил полумрак, как в гареме. Время от времени дом вздрагивал от взрыва, доносившегося из цитадели. Анжелика вдруг вспомнила, где она. Это были пушки Сеуты!

Сеута, последний оплот Испании, возвышалась на раскаленной скале, оглашая всю землю Магомета звоном своих выщербленных и потрескавшихся от сотен попавших в них пуль соборных колоколов, перекрывавшим глухой рев канонады.

Преклонив колена в молельне, испанка прочла молитву за здравие Анжелики и перекрестилась. Для нее обстановка была вполне мирной - грохот пушек давно стал обычным звуком. Ее сын родился в Сеуте, а теперь этот шестилетний мальчик вместе с другими детьми находился на стенах, помогая солдатам сражаться с маврами. Ненависть к маврам кипела в крови каждого испанца, душа которого тосковала по Африке куда больше, чем по Европе. Андалузец имел достаточно оснований вспомнить арабских угнетателей, от которых он унаследовал темную кожу и белые зубы. Партизанская война в одинаковой степени была в обычаях обеих рас и не утихала под этим жестоким небом. Смелость осажденных испанцев часто побуждала их к вылазкам за стены, тревожившим мавританские войска.

Отряд испанских всадников в черных стальных касках, потрясая длинными копьями, возвращался с ночной вылазки, когда испанцы заметили двух христианских рабов, бегущих к крепости. Они бросились между беглецами и преследователями, и их кони сбили Колена Патюреля и Анжелику с ног. После яростной стычки отряд наконец отступил в крепость, захватив с собой спасенных беглецов.

Анжелика достаточно знала испанский, чтобы понять из пространных объяснений испанки главное. Память возвращалась к ней, и она все сильнее чувствовала боль, пронизывающую все тело. Она чувствовала волдыри и порезы, горящие на ногах, шелушащуюся сухую кожу на лице, худобу своего тела, сломанные ногти на пальцах, коричневых, как пряник.

– Пресвятая богородица!
– шептала испанка, поднимая взор к небесам.
– В каком она была состоянии, бедная женщина! Одежда изодрана, прелестные ножки окровавлены, в волосах полно песка. Спасти беглую рабыню - вещь такая необычная, что сразу же послали за господином де Бретелем, послом короля Франции.

Анжелика вздрогнула. Господин де Бретель? Это имя не было ей незнакомо. Она встречала этого дипломата в Версале. Громко вскрикивая: "Si! Si!", донья Инес де Лос Кобос-и-Перрандес помогла ей вспомнить, что месье де Бретель, конечно, был в Сеуте с особой миссией. Он прибыл на "Ройяле", неся от Людовика XIV помощь знатной даме, попавшей во время рискованного путешествия в руки Мулаи Исмаила.

Анжелика закрыла глаза. Ее утомленное сердце забилось чаще. Значит, письмо, доверенное ею отцу де Валомбрузу, дошло по назначению! Суверен услышал зов беглянки. Господин де Бретель, нагруженный подарками, предназначенными для смягчения сердца берберийского монарха, стремился в Мекнес, чтобы от имени короля Франции купить свободу безрассудной маркизе.

До французского посла дошла весть о полумертвой женщине, спасенной из марокканского гарема и находившейся в Сеуте, и он немедленно отправился в маленький монастырь отцов-искупителей, куда ее поместили. Как он говорил, он с трудом узнавал ее, - так она изменилась от физической усталости и лишений.

Анжелика шарила рукой по простыням. Она искала другую руку, мозолистую, в которую могла бы вложить свою. Где ее товарищи? Что с ним? Эта забота лежала на ее сердце грузом, от которого она не могла избавиться. Она не осмеливалась спрашивать, потому что едва ли нашла бы в себе силы произнести хоть слово. Все, что она могла вспомнить, - это что он упал вместе с ней под копыта испанских коней.

Потом оказалось, что возле ее постели стоит месье де Бретель. Локоны его парика были тщательно уложены поверх расшитого золотом шелкового плаща. Держа шляпу на локте, он поклонился ей, сдвинув каблуки и расставив носки сапог:

– Мадам, я получил добрые сведения о состоянии вашего здоровья и поспешил нанести визит.

– Благодарю вас, месье, - произнесла Анжелика. Должно быть, она заснула во время бесконечного рассказа испанки. Если только это не было еще вчера. Она чувствовала себя отдохнувшей. Она оглянулась в поисках доньи Инес, но та удалилась, не одобряя посещение мужчиной спальни женщины. Эти французы совершенно не задумываются о таких вещах!

Господин де Бретель сел на эбеновую скамеечку для ног. Он вытащил из кармана плаща коробочку с конфетами, предложил Анжелике и принялся сосать сладости. Он в восторге, - говорил де Бретель, - что его миссия так быстро и так успешно завершилась благодаря - он признает это - доблести мадам дю Плесси-Белльер, которая сама спаслась из рабства, в которое попала из-за своей бесстыдной дерзости и неподчинения приказам короля.