Чтение онлайн

Его признание вначале ошарашило Анжелику, но вскоре она успокоилась и подумала: "Ах, все ли дело в этом?"

На ее губах появилась улыбка. Нежный ветерок шевелил ветви кедров и доносил их запах. Волосы спадали на лицо и полуобнаженные плечи, с которых сполз бурнус. Совсем недавно она видела в зеркальной воде то, что теперь увидел в ней Колен Патюрель. Она вспомнила, как ее тянуло прижаться губами к его шее, а когда мучительная ночь опускалась на них в этой враждебной земле, как ей хотелось спрятаться на его могучей груди - обо всех этих свидетельствах еще более глубокого желания, чем то, которое дремало в ней и которое она не хотела пробуждать.

Теперь, после его слов, извечная жизненная сила пробудилась в ней и, как птица, расправляла крылья. Она чувствовала прилив энергии. Жизнь! Она сорвала нежный белый цветок, такой совершенный, такой хрупкий.

Грудь ее трепетала от глубокого дыхания. Все страхи, которые поджидали ее, отступили за горизонт. Небо было чистым, воздух прозрачным и свежим. Мир был пустынен.

Анжелика встала и босиком побежала в пещеру.

Колен Патюрель стоял у входа, прислонившись к каменной стене и скрестив руки. Он разглядывал желтовато-зеленоватый отблеск вдали, у подножия гор, но мысли его были далеко, насколько она могла судить, видя его со спины, - у него был вид человека, попавшего в крайне затруднительное положение и обдумывающего, где найти выход.

Он не услышал ее приближения, и она остановилась, нежно глядя на него. Дорогой Колен! Дорогое храброе сердце! Непобедимое и скромное! Как он высок и широкоплеч! Ей ни за что не обхватить его руками...

Она подкралась к нему сбоку, но он не замечал ее, пока она не прижалась щекой к его плечу. Он сильно вздрогнул и отпрянул.

– Так ты поняла, что я тебе сказал?
– со злобой спросил он.

– Кажется, поняла, - прошептала она. Ее руки мягко скользнули по его груди к широким плечам. Он опять отступил и покраснел.

– Нет-нет, - выдавил он из себя, - не это. Нет, ты не поняла. Я ничего от тебя не хочу. Бедная девочка, что ты думаешь обо мне?
– он взял ее руки в свои и удержал ее. Если она прикоснется к нему, если его кожа еще раз почувствует ее ласку, он сдастся и потеряет голову.
– Что думаешь обо мне ты, которая страдала от такой боли, что тебе такие мысли и в голову не приходят? Я не должен был открывать рот, и ты ничего бы не узнала, если бы не захватила меня врасплох... когда я пробуждался... ото сна, наполненного мыслями о тебе. Забудь мои слова. Я ненавижу сам себя. Иди! Я знаю... я не верю сам себе... бедная моя девочка! Ты знаешь, что такое рабство для женщины, и что для мужчины оно не так страшно. Хватит того, что тебя продали и ты переходила от одного хозяина к другому. Никто не сможет назвать меня мерзавцем, который заставил тебя...

Глаза Анжелики светились. Она чувствовала тепло рук Колена Патюреля, а на его крестьянском лице живо отражались все его чувства. Она никогда не замечала, какие у него прохладные и полные губы. Конечно, у него хватало силы держаться подальше от нее, но он не знал власти ее глаз. Она опять бросилась на его грудь, шаря по ней белыми руками.

– Уходи, малютка, - бормотал он, - уходи... я всего только мужчина...

– А я, - отвечала она со слабым смехом, - всего только женщина... О, Колен, дорогой Колен, не хватит ли нам терпеть... Я знаю, что может принести покой нам обоим, - она прижалась лбом к его груди, как ей часто хотелось сделать в их трудном путешествии. Его сила, мужской запах, который она наконец-то посмела вдохнуть, крепко прижимаясь губами к его грубой коже, опьянили ее.

От ее молчаливого признания нормандец вспыхнул, как дерево от удара молнии. По его могучему телу пробежала дрожь. Он наклонился к ней, бессвязно бормоча что-то. Это существо, слишком гордое и немного слишком образованное для него, как он иногда думал, которое судьба дала ему в товарищи в этой жестокой одиссее, оказалось такой же женщиной, как и любая другая, подольщающейся и хитрой, как портовые девчонки, бегающие за сильными светлобородыми парнями.

Прижимаясь к нему, уступая охватившему ее бешеному желанию, она отвечала ему легкими движениями своего напряженного тела, нерешительная, но уже покорная ему, молчаливо призывая его горловыми звуками, похожими на воркование огромного голубя.

В смятении он приподнял ее и, глядя прямо в лицо, прошептал:

– Неужели?

В ответ она сжала его плечо. Тогда, дрожа, он поднял ее на руки и отнес в глубь пещеры, как будто боялся, что при свете ее нагота ослепит его. Здесь было почти темно, а песок казался мягким и прохладным.

Страсть, кипящая в крови Колена Патюреля, была подобна потоку, сметающему все на своем пути - и в том числе препятствия, которые его великодушное сердце и нежная душа воздвигали вокруг его желания. Теперь ничто не удерживало его, он мог следовать своим желаниям, предаваться опьянению той властью, которую они давали ему. Он упивался ею, как изголодавшийся зверь, ему было мало ее гладкого тела, прижимавшегося к нему, мало прикосновений женского тела и разлетающихся волос, мало ощущения опьяняющей нежности ее грудей под ладонями. Он так желал ее, был так нетерпелив после своих тайных мук, что почти насиловал ее, требуя, чтобы она отдавалась ему. Потом он затих и молча лежал на ней, прижимая ее к себе, как самое драгоценное из всех сокровищ.

Когда Анжелика вновь открыла глаза, уже темнело. Свет снаружи почти не проникал в пещеру. Она слегка пошевелилась, чуть не раздавленная этими железными руками, прижимавшими ее к Колену.

– Ты спишь?

– Я заснула.

– Ты не сердишься на меня?

– Ты же знаешь, что нет.

– Я груб, не правда ли, моя красавица? Почему ты не говоришь этого? Давай, признавайся.

– Нет. Разве ты не чувствуешь, что сделал меня счастливой?

– Правда? Тогда ты должна считать меня своим близким другом.

– Если ты этого хочешь. Колен, ты не думаешь, что уже достаточно темно, чтобы мы могли продолжать путь?

– Да, моя овечка.

Они, счастливые, пошли по каменистой дороге. Он нес ее, а она положила голову на его крепкую шею. Ничто уже не сможет встать между ними. Они подписали и скрепили печатями союз между двумя жизнями, подвергавшимися таким опасностям, и будут отныне делить все опасности и страдания.

Колен Патюрель уже не нервничал из-за переживаний, сравнимых разве что с муками души в аду, когда его ум боролся с боязнью предать ее доверие. Анжелике уже не придется выдерживать его дьявольские взгляды и грубость, ей уже не нужно оплакивать свое одиночество. Теперь стоило ей захотеть, - и она могла прикоснуться губами к его шее, хранившей рубцы от железного ошейника с шипами, который он носил несколько месяцев.

– Ну, моя дорогая, - говорил он смеясь, - не думай об этом. Нам еще идти и идти.

Он умирал от желания притянуть ее к себе и прижаться губами к ее губам, лечь с ней на песок, освещенный лунным светом, и вновь испытать опьянение близостью с ней. Но он сдерживал свои желания, потому что им предстоял еще долгий путь, и женщина устала. Он не мог забыть, что она страдала от голода и что ее укусила рогатая гадюка. На мгновение он забыл об этом, скотина! Он никогда особенно не задумывался о нежном обращении с женщиной, но ради нее он научится.

Если бы только он мог дать ей все, что она хочет, уберечь ее от боли и печали! Если бы только он мог поставить перед ней стол, уставленный изысканными блюдами, или предложить ей отдохнуть на большой квадратной кровати с белыми простынями и букетами желтых нарциссов на каждом углу, как поется в старой песне! В Сеуте они напьются из источника, воду которого пил Одиссей, когда семь лет томился в плену у Каллипсо - по крайней мере, так рассказывают моряки.

Мечтая так, он шел и не чувствовал усталости, хотя Анжелика дремала на его спине. Его ношей была вся радость мира.