Чтение онлайн

– Не могут ли мавры захватить нас здесь врасплох, Колен?

– Не думаю. Хотя на всякий случай разведем огонь в этой расщелине. Ноге стало немного лучше, и Анжелика смогла спуститься к ручью. Там они последний раз заметили дикого зверя, причем заметили слишком поздно - на противоположном берегу на корточках, как подстерегающая добычу кошка, сидела львица. Она могла настичь их одним прыжком.

Колен Патюрель застыл на месте, как статуя на пьедестале. Не отводя глаз от львицы, он начал медленно говорить ей что-то. Через несколько мгновений животное в замешательстве уселось. Они еще видели глаза львицы, сверкавшие в зарослях, потом она отступила - это было видно по движению кустов.

Нормандец выдохнул с такой силой, что ее хватило бы, чтобы привести в движение все ветряные мельницы Голландии. Он обнял Анжелику и притянул ее к себе.

– Должно быть, на небесах не забывают нас. Иначе кому могло бы прийти в голову, что зверь оставит нас в покое?

– Ты говорил по-арабски. Что ты говорил?

– Откуда я знаю? Я не думал о том, на каком языке говорю. Я только подумал, нельзя ли заговорить со львицей, чтобы мы могли понять друг друга. С мавром это было бы невозможно, - и он покачал головой.
– В Мекнесе мне это отлично удалось.

– Помню, - отозвалась Анжелика, пытаясь рассмеяться.
– Они не хотели есть тебя.

Мужчина опустил взгляд на нее.

– Не издавай ни звука и не шевелись. Бог с тобой, дорогая.

На щеки Анжелики вернулся румянец. Рука Колена Патюреля была надежной опорой, и в его объятиях она чувствовала прилив сил. Подняв глаза, она уверенно улыбнулась ему:

– Когда я с тобой, я не знаю страха.

– Не будем оставаться здесь, - нормандец стиснул зубы, лицо его потемнело.
– Незачем искушать судьбу. Уйдем отсюда подальше.

Они наполнили бутыли водой из ручья и нашли на его берегу расщелину, в которой можно было развести огонь. Но мясо не принесло им никакого удовлетворения, только раздразнило аппетит. Атмосфера была тяжелой, Колен Патюрель говорил мало. Анжелика пыталась заговорить, но кончилось тем, что ее незаметно охватила тревога, и она стала нервничать. Почему Колен Патюрель так сух и что его мучит? Или он сердится, что из-за ее раны их продвижение замедлилось? Какую опасность он предвидит и что означают его косые взгляды?

Вечерний ветерок овевал их бархатным крылом. Свет уходящего дня расцвечивал горы мягкими темно-голубыми тенями. В сгущавшихся сумерках она повернула к нему свое бледное взволнованное лицо.

– Думаю... сегодня ночью я смогу пройти немного, - выговорила она.

Он покачал головой:

– Нет, малютка, не сможешь. Не огорчайся, я понесу тебя, - в его голосе слышалась печаль.

– О, Колен, - ей пришлось прибегнуть к плаксивому тону, - в чем дело? Нам угрожает смерть?

Даже когда она сидела у него на спине, обняв руками за шею, она не чувствовала себя свободно, как предыдущей ночью. Он дышал в такт тяжелым ударам ее сердца, и она вспоминала о признаниях в любви, слышанных от стольких мужчин, которых она держала в своих нежных объятиях. Тогда казалось, что это она носит их, а теперь она дремала, прижавшись головой к потной мускулистой шее своего необразованного спутника. Она чувствовала себя так, будто отягощала его грузом своей извечной женственности.

Ледяной ветер с гор приносил острые запахи богатой и загадочной растительности, навевавшие мысли о пышной роскоши.

Поднимающееся солнце осветило перед ними склон горы, покрытый кедрами, длинные опущенные ветви которых напоминали темные зонтики. В их тени зеленел луг, расцвеченный белыми цветами.

Колен Патюрель пересек журчащий ручей, вскарабкался на крутой противоположный склон и обследовал вход в маленькую пещеру с белым песчаным полом.

– Остановимся здесь, - сказал он.
– Это явно не логово диких зверей. Здесь мы можем разжечь огонь, ничем не рискуя, - он говорил сквозь зубы, и голос его был груб. Не из-за усталости ли? Анжелика с тревогой наблюдала за ним. Это было так на него непохоже, и она места себе не находила, не зная, в чем дело. Возможно, он болен какой-нибудь мучительной болезнью, которой она тоже может заразиться? Это было бы ужасно! Но она не оставит его. Она будет ухаживать за ним, пока он не поправится, как он заботился о ней. Он отвернулся от ее вопросительного взгляда, коротко сказал: - Я хочу спать! и вышел. Анжелика вздохнула. В пещере было приятно. Если только они не лезут в расставленную им ловушку, то что может им теперь помешать?

Она разложила на плоском камне остатки косули, которую они жарили прошлой ночью, и несколько сушеных фиг. Без большого труда она спустилась к горному ручью, не забывая в то же время смотреть, не грозит ли ей опасность. На берегу она увидела лишь несколько щебечущих птиц. Анжелика наполнила бутыли, тщательно вымылась холодной водой и почувствовала, что кровь быстрее побежала в жилах. Наклонившись над тихой заводью, она увидела свое отражение и чуть не вскрикнула от удивления.

Смотревшее на нее лицо казалось не старше двадцати лет. Тонкие черты, отсвечивающие лиловым веки, обрамлявшие глаза, привыкшие осматривать горизонт, изгибы потемневших и потрескавшихся губ принадлежали не женщине, а девушке, еще не знающей мира и не нуждающейся в косметике. Сухие ветры, безжалостное солнце, полное отсутствие ухода придали ее лицу какое-то девственное и невинное выражение. Конечно, кожа была смугла, как у цыганки, но волосы сверкали, как луч луны на белом песке. Тонкое, хрупкое тело, прятавшееся в складках бурнуса, непричесанные волосы, босые ноги - все было как у берберок.

Она сняла повязку с ноги. Рана затянулась, но рубец, конечно, был безобразным. Тем хуже! Она с философским спокойствием сменила повязку. Купаясь, Анжелика заметила, какой тонкой стала ее талия и какими стройными ноги, потерявшие полноту, приобретенную за время жизни в гареме. Если как следует подумать, все обошлось. Она еще раз нагнулась над водой и улыбнулась себе.

– Думаю, мне еще не стыдно показаться, - сказала она птицам.

Карабкаясь вверх по склону, она запела. Вдруг она остановилась, заметив Колена Патюреля, растянувшегося на траве среди белых цветов. Он лежал, подложив руку под голову, и не шевелился. Тревога о нем вернулась к Анжелике, и она на цыпочках подкралась к нему поближе.

Нормандец спал. Борода и волосатая грудь под распахнутым бурнусом медленно и ритмично поднимались и опускались. Нет, не может быть, чтобы он болел. Цвет лица был хорошим, а безмятежность закрытых век и свободная поза были характерны для человека крепкого здоровья, восстанавливающего силы после тяжелой работы. Глядя на него, лежащего под кедрами, она думала об Адаме - так много первобытного было в его огромном могучем теле, да и он был простым человеком - бродячим охотником, законодателем, пастырем своего стада. Она опустилась рядом с ним на колени и прогнала муху с его морщинистого лба.

Колен Патюрель открыл глаза и устремил на нее непонятный и пугающий взгляд. Она инстинктивно отпрянула. Нормандцу, похоже, было трудно собраться с мыслями.

– Что такое?
– хрипло прошептал он.
– Мавры?

– Нет, все спокойно. Я просто смотрела, как ты спишь. О, Колен, не гляди на меня так!
– вдруг воскликнула она.
– Ты пугаешь меня. Что с тобой происходит в последние дни? Что случилось? Если ты считаешь, что нам угрожает опасность, скажи мне. Я могу разделить твои заботы, но я не могу выносить... да, вот именно, твоего озлобления. Иногда мне кажется, что ты по-настоящему ненавидишь меня, что ты на меня ужасно сердит. За что? Потому что меня укусила змея и это задерживает нас? Думаю, дело не в этом. Колен, ради бога, если я в чем-то перед тобой виновата, скажи мне об этом. Я не могу выносить этой неизвестности. Если ты возненавидел меня, что со мною будет?
– Из ее глаз текли слезы. Потерять последнего и единственного друга это худшее, что с ней может случиться.

Он поднялся на ноги и глядел на Анжелику настолько бесстрастно, что она усомнилась было, слышал ли он ее слова. Взгляд его так подавлял, что она подумала о несчастных рабах в Мекнесе, прибегавших к его правосудию - как они переносили это.

– За что мне упрекать тебя?
– произнес он наконец.
– За то, что ты такая, какая ты есть - женщина?
– Веки его сузились, и от глаз остались только темные непроницаемые зрачки.
– Я не святой, моя красавица. Если ты думаешь так, ты ошибаешься. Я дитя моря, бывший пират. Моя жизнь состояла из убийств, грабежей, борьбы со штормами, беготни за девушками в портах. Даже в рабстве я не изменил своим вкусам. Мне всегда нужны были женщины. Я не пропускал удобного случая. Это было нетрудно. Когда Мулаи Исмаил хотел вознаградить меня, он посылал мне одну из своих черных женщин. Но такое бывало редко. Двенадцать лет я жил в посте и воздержании. Когда на исходе этих двенадцати лет я оказался бок о бок с женщиной...
– он говорил быстро, как будто прятал свое замешательство под гневом.
– Ты что, не понимаешь? Или ты совсем не жила до того, как тебя продали Мулаи Исмаилу? Твои глаза слишком дерзки, чтобы от тебя можно было ожидать сопротивления. Ты никогда не спрашивала себя, каково мужчине вроде меня быть день за днем и ночь за ночью рядом с женщиной!
– в экстазе он закрыл глаза.
– С самой прекрасной женщиной, какую я когда-нибудь видел!
– Он продолжал тихо, как будто про себя: - Твои глаза как глубина моря... глядящие на меня, молящие меня... твоя ладонь на моей руке, хрупкость твоего тела, твоя улыбка. Не знаю, как и из чего ты создана. Но я видел тебя привязанной к колонне, когда эти черные дьяволы хватали тебя раскаленными докрасна клещами. Я видел тебя ночью, когда ты купалась под водопадом... А теперь мне приходится нести тебя на спине...
– Его ярость вдруг прорвалась опять: - Нет, я так не могу... искушение святого Антония ничто по сравнению с этим. Бывали дни, когда я предпочел бы... опять быть распятым на кресте, и чтобы стервятники клевали меня... Или быть пригвожденным над воротами города. А ты спрашиваешь, что меня беспокоит!
– он поднял кулак, призывая небо засвидетельствовать его мучения, потом выругался и бросился к пещере.