Чтение онлайн

И сквозь жар и грубость формы, я уловила это. Мигрень. Воспоминание о невероятном давлении, о плавлении, о яростной, необузданной свободе, когда он вырвался из горна земли. И... тихое сожаление об утраченной мощи. Теперь он был всего лишь остывшим камнем.

Это было ничто. Но это было начало. Начало диалога с самой разрушительной силой этого мира. И если я смогу найти с ней общий язык, то, возможно, смогу найти его и с самими иномирцами. Или, по крайней мере, понять, как заставить мир защитить себя от них.

Дни в пещере Рорка текли в ритме пульсирующей магмы и мерного гула земли. Мое обучение не имело ничего общего с тренировками в Храме. Здесь не было приемов, форм или заклинаний. Был только диалог. Сложный, порой опасный, полный непонимания.

Рорк был терпеливым, но безжалостным учителем. Он не хвалил и не ругал. Он лишь констатировал: «Ты пытаешься приказать. Он тебя не услышит» или «Ты слушаешь, но не слышишь. В его песне есть гнев, а ты предлагаешь ему покой».

«Приветствовать» шлак оказалось проще, чем уговорить струю лавы не выплеснуться на мой башмак. Огонь был своеволен, капризен и горд. Он не понимал просьб о «безопасности» или «контроле». Он понимал только силу, страсть и импульс. Чтобы быть услышанной, мне приходилось находить в себе эти же качества, капать в его огненное сознание, как каплю своей воли, и ждать ответа.

Как-то раз, пытаясь успокоить небольшой фонтанчик раскаленных брызг, я перестаралась. Вместо того чтобы предложить ему альтернативу — выплеснуть энергию в виде причудливой фигуры, — я попыталась его «убаюкать», послав волну умиротворения, как это работало с растениями. Это была ошибка. Огонь воспринял это как оскорбление, как попытку потушить его. С шипящим ревом струя рванула в мою сторону.

Я отпрыгнула, но капля лавы все же угодила на тыльную сторону ладони. Боль была острой и обжигающей. Я вскрикнула, отшатываясь.

Рорк, наблюдавший со своего камня, даже не пошевелился.

— Он тебя ранил не потому, что зол. А потому что ты его не поняла. Ты предложила воду тому, кто жаждет масла. Теперь ты знаешь цену неверному жесту.

Я стиснула зубы, глядя на краснеющий ожог. Сквозь боль я чувствовала... удовлетворение. Да, это был провал. Но это был честный провал. Я столкнулась с природой стихии напрямую, без посредников. И ожог был ее ответом, куда более честным, чем любая запись в журнале Храма.

«Ты ранена!» — панически просигналил Моргус, распушив перья.

«Все в порядке, — мысленно успокоила я его. — Это всего лишь ожог. Это... часть урока».

Я нашла в своей дорожной сумке мазь Верды, пахнущую алоэ и чем-то горьким, и нанесла ее на рану. Боль почти сразу утихла, сменившись приятным холодком. Я снова подошла к краю платформы. Фонтанчик все еще беспокойно пульсировал.

«Прости, — послала я ему, на этот раз вложив в мысль не покой, а понимание его ярости. — Ты силен. Ты свободен. Я не хочу тебя сдерживать. Я хочу увидеть, на что ты способен».

Я представила ему не успокоение, а направление. Образ той же лавы, но вырывающейся вверх высоким, мощным столпом, бьющим в потолок пещеры и рассыпающимся тысячей искр.

Фонтанчик замер на мгновение, словно обдумывая. Затем он с громким плеском выбросил в воздух компактный, плотный столб огня, который, не долетев до потолка, обрушился обратно, но уже без прежней агрессии. Он просто... поиграл. И успокоился.

Я почувствовала не триумф, а глубочайшее облегчение. Диалог состоялся.

— Лучше, — коротко бросил Рорк. — Ты начала понимать язык. Но не забывай, у каждого огня свой диалект. Тот, что горит в очаге, говорит о тепле и доме. Тот, что в кузнечном горне, — о силе и форме. А этот... — он кивнул на озеро, — говорит о рождении и смерти континентов. Не перепутай.

Вечером, вернее, в то время, что мы условно считали вечером, я сидела у теплой стены, доедая скудный ужин, и разглядывала свой браслет. Он мягко светился в такт пульсации пещеры. Рорк сидел напротив, чиня какую-то деталь своей амуниции.

— Твоя сила... она другая, — сказала я. — Не такая, как у легатов. И не такая, как у меня. Она... родная для этого мира.

Он кивнул, не отрываясь от работы.

— Да. Я — дитя Арона в прямом смысле. Моя мать, скальд моего племени, провела всю беременность у Горячих Ключей, слушая песнь магмы. Они говорят, я родился в ту самую ночь, когда проснулся вулкан Ледяной Клык. Моя сила — это эхо его первого крика.

— А моя... чужая, — тихо сказала я. — Из другого мира.

Рорк наконец поднял на меня глаза.

— Река, впадающая в океан, становится его частью. Она приносит с собой ил с далеких гор и песок с чужих берегов. Океан от этого не становится хуже. Он становится богаче. Твоя сила не чужая. Она — новая нота в песне Арона. И песня от этого становится сложнее и прекраснее. Иномирцы... они не приносят новых нот. Они рвут струны.

Его слова были просты, но в них была та самая истина, которую я чувствовала кожей. Я не была ошибкой или угрозой. Я была частью чего-то большего.

Внезапно Моргус, дремавший у входа в пещеру, насторожился. Его тело напряглось, уши навострились, а в наше ментальное пространство ворвалась острая, как бритва, тревога.

Чужаки. В небе. Металлическая птица. Пахнет... пустотой.

Рорк медленно встал. Его лицо стало каменным, а золотые узоры вспыхнули ослепительным светом.

— Они нашли нас. Быстрее, чем я думал.

Мы выскочили из пещеры в ледяную ночь Нордхейма. В небе, заслоняя бледные луны, висело корабль иномирцев. Тот самый, что я видела в пустыне. Он был похож на гигантского ската, черного и беззвучного. От его брюха исходил холодный, белый луч, скользивший по склонам горы, как палец, ищущий что-то на странице.

— Антенна, — прошептала я, вспомнив кристалл Верды. — Они пеленгуют мою метку.

Луч остановился на входе в нашу пещеру. Корабль развернулся и начал медленное, неумолимое снижение.

Рорк стоял, запрокинув голову, его руки сжались в кулаки. От него исходила такая концентрация ярости, что воздух вокруг заколебался.

— Хорошо, — произнес он, и его голос пророкотал, как готовое взорваться жерло вулкана. — Пусть приходят. Поговорим на языке, который они понимают.

Он повернулся ко мне, и в его ледяных глазах плясали отражения далеких огней.