Чтение онлайн

Я выдержал его взгляд. Не дрогнул, не отвёл глаза, не сделал вид, что не понял. С человеком, который видит мёртвых на твоих руках, играть в невинность бессмысленно — он читает по тому слою, где ложь не живёт.

— Ты видишь тигра, опьянённого кровью, и думаешь, что назвал меня правильно, — сказал я спокойно. — Но руки, что омыты кровью, всё так же могут поднять к небу рассвет. Зверь может пасть до демона — а демон может взойти в бессмертные; всё лишь в том, куда обращён его шаг. И убийца смеет вопрошать Небо — покуда в сердце его не угасло Дао. — Я чуть улыбнулся. — Я не бегу от тигра. Я иду с ним в душе, сквозь грозы, на самый верх.

Молчание затянулось на несколько мгновений. Вэй смотрел на меня долго. Он не ждал отпора — думал, мальчишка либо смолчит, либо ощерится, как ощериваются молодые, которым нечем крыть. А получил ответ, какой даёт не уличный волчонок, а тот, кто думал о крови на своих руках дольше и глубже, чем сам Вэй за все свои годы у ножа. Профессионал узнал в работе чужой почерк — и понял, что почерк этот чище и старше его собственного.

— Складно, — проговорил он наконец, и в голосе была не насмешка, а что-то близкое к уважению, тронутому опаской. — Слишком складно для того, кто только что вышел из своего первого разлома. — Он помолчал, разглядывая меня заново, будто пересчитывал то, что считал уже сосчитанным. — Дед госпожи говорит похоже. А он смотрел смерти в лицо, когда твои родители ещё не родились. — Он качнул головой. — Я не знаю, что ты такое, Алекс Доу. И это мне не нравится — я не люблю того, чего не могу взвесить. Но человека, который носит тигра и не врёт об этом, я уважать умею. Береги госпожу. Если ты тот, кем кажешься, — ты сможешь.

Он не сказал, благо это для меня или беда. Закрыл за Эйрой дверь, обошёл машину, сел за руль.

Бронированная туша мягко тронулась и ушла в темноту, а по моему телу расползалась невидимая плёнка доспеха духа, о котором я никогда не слышал от местных…

Дождь зарядил за три квартала до места. Мелкий, гадкий, из тех, что не льёт, а сочится за шиворот, пока не вымокнешь насквозь и сам того не заметишь. Хант шагу не прибавил. За двадцать лет под открытым небом разломов погода стала ему до лампочки — фон, да и только. А вот культя на сырость ныла исправно. Рука, которой не было уже много лет, болела лучше любого барометра. Наверное, правильно было бы поехать на машине, но перед неприятным разговором он всегда предпочитал пройтись ногами. Это позволяло привести мысли в порядок и подготовиться. Слишком давно он не выходил на связь и теперь решил снова выйти на свет.

Единственная ладонь грелась в кармане, на боку зажигалки. Большой палец сам собой обводил выпуклый рисунок — лев, вставший на дыбы, с тяжёлой оскаленной мордой, грива свисала свалявшимися клочьями, как у старого зверя, что пережил не одну зиму и сожрал не одного дурака, сунувшегося к нему с рогатиной. Такого не приручишь. Такого только убить, да и то придётся постараться, ведь этот зверь умел убивать не хуже тех, кто пришёл по его душу.

«Якорь» снаружи ничем не отличался от полусотни таких же дыр по окраинам. Узкий фасад, мутное окно, дохлая неоновая вывеска, а внутри лишь дерьмовый виски, крепкое пиво, сырость, старое дерево и старики, которым есть что забыть и не с кем. Музыка играла со старого винилового проигрывателя, которому было, наверное, больше лет, чем самому Ханту. Никакого телевизора, как и суетливой молодёжи. Идеальное место для разговоров. Это, конечно, тебе не братский дом в столице или в крупном городе, но в этой дыре под названием Блэкфен орден ячейку не держал: городишко слишком мелкий и не стоил усилий. Просто бар, серый настолько, что взгляд по нему скользит и не цепляется. Хант усмехнулся, вспоминая, как случайно наткнулся на это место и понял, что оно идеально для таких разговоров. Тихое и неброское, самое то, чтобы встретиться и чтобы ни одна собака потом не вспомнила двух стариков за дальним столом.

Потому что в Блэкфене он был один. Ни плеча на соседней улице, ни брата под боком — однорукий учитель из школы для отбросов, и весь сказ. Так и задумано. Только сегодня одиночество из брони сделалось помехой, и пришлось снять трубку, чтобы напомнить, что он жив и всё ещё хранит перстень братства. Пусть у него уже не было руки, на которой он его носил.

Он позвонил Моргану сразу, как выполз из разлома, злой как последняя сволочь. Не каждый день приходится использовать свою вторую часть дара и призывать тварей, а потом смотреть, как они жрут тело школьника, чья вина лишь в том, что он оказался слишком тупым и пошёл не за тем человеком. Морган выехал из столицы, не задав ни единого лишнего вопроса. За это Хант его и уважал, куда больше других. Четыре часа за рулём, если давить педаль до упора, а знаки на машине и отметки в паспорте, если кто-то всё-таки остановит, объяснят всем, что лучше владельца машины не трогать. Автобусом пришлось бы ехать все восемь, с пересадками и куревом на каждой остановке. Морган давил педаль и поспел к тому часу, когда Хант успел проверить своих подопечных и забросить колючую девчонку к подъезду.

Дверь Хант толкнул плечом, стряхнул воду и прошёл через зал, ни на кого не глядя. Кивнул знакомому бармену, но тому было всё равно, остальным посетителям тем более. В дальнем углу пряталась дверь. Толкнул её единственной рукой и вошёл в небольшую комнатку.

Стол, четыре стула, лампочка под потолком, окно в глухой двор. За столом — Морган. Грузный, в тяжёлом кожаном плаще, на котором ещё виднелась влага, а у ног стояла длинная потёртая сумка, в которой лежал Арчибальд, боевой топор из стали разлома, способный выдерживать разрушительные воздействия А ранга. Топор давно заменил Моргану жену и детей, и горе тому, кто посчитает этого увальня слишком медленным. Хант видел пять дуэлей, которые заканчивались совершенно одинаково. Морган аккуратно протирал белым платком лезвие Арчибальда, а у его ног лежало разрубленное тело.

— Быстро ты управился, — сказал Морган, не поднимая глаз от стакана. — Я гнал от самой столицы, думал — приеду, а ты ещё с детишками возишься. А ты уже освободился так быстро, что я даже первый стакан не допил.

— Раньше я бы и сам к тебе доехал. — Хант снял мокрую куртку, бросил на спинку, сел. — Здравствуй, старый. Спасибо, что сорвался по первому зову.

— Забей, ты позвал — и я прибыл. Брат, сколько мы не виделись-то? — Морган разглядывал его, и в здоровом глазу было что-то вроде ревизии: что осталось от человека, которого он помнил. — Лет шесть? Семь?

— Пять.

— Пять. — Морган покачал головой. — А постарел ты на все пятнадцать, Виктор. Почему не сделаешь протез? Или это демонстрация?

— Ты на свою рожу давно смотрел? — без злобы отозвался Хант. — Стекляшка косит сильнее прежнего, ты бы сходил к мозгоправам, а то скоро она у тебя в затылок глядеть начнёт. И что-то ты тоже не спешишь обзавестись артефактным протезом.

— Зато вижу то, чего не видят двумя, а стекло работает как хрустальный шар. — Морган хмыкнул, и старая шутка, понятная только им двоим, на секунду стёрла восемь лет, будто их и не было.

Морган был старше его лет на пять, а выглядел на все пятнадцать. Грузный, седая щетина, руки молотобойца. Левую щёку перечёркивал давний ожог — не от огня, Хант знал, а от кислотного плевка твари, которую Морган тогда всё-таки добил, разрубив её на куски верным Арчибальдом. Это было пятнадцать лет назад, на северных болотах. Тогда они стояли в той зачистке спина к спине. Тогда у Ханта были обе руки, а у Моргана — два глаза. Стеклянный, что косил теперь чуть в сторону, появился позже и по другой причине.

Ту зачистку Хант помнил лучше, чем половину того, что было после. Болота на три дня пути, разлом B-ранга вскрылся в самый сезон ливней, твари пёрли волнами, как прибой. Из двенадцати охотников к третьей ночи их осталось лишь двое. Они стояли по колено в чёрной жиже, спина к спине, и считали трупы вперемешку с процентами ядра. Они выжили вопреки всему. И только потому, что ни один не обернулся проверить, держит ли второй спину. И так знали — держит. Про братство красиво болтают за чаркой, а на деле всё братство — это чужая спина между тобой и тварью, когда вокруг чёрная вода и больше ничего.

Империя выдала им за те болота по медали и строчку в наградном листе. А спустя годы та же Империя чужими руками отняла у Ханта руку — за то, что сунул нос куда не велено. И бровью не повела. Морган тогда приехал в госпиталь. Цветов не вёз, в глаза не заглядывал. Сел и спросил напрямик: остаёшься или уходишь в одиночку? Хант сказал — уйду из дел. Морган кивнул и принял, он лучше всех в братстве понимал Виктора. «Не участвовать в делах — твоё право, но я рад, что ты всё ещё среди седых». На том и закрыли.