Чтение онлайн

— Чей заказ? Кто платил Айронфесту?

— Не знаю. — Хант сказал это ровно, и это было правдой. — Знаю, что кто-то наверху и кто-то при деньгах. Сам понимаешь, манок просто так не добыть, и дело даже не в деньгах. Манок явно дело Кайзера, а вот имя заказчика и причина — большой вопрос.

— Айронфест, — снова проговорил Морган и откинулся на спинку; стул жалобно скрипнул под его тушей. — Я ведь его помню. Не лично — по рассказам. Северный сектор, отряд зачистки. Командир был, говорят, неплохой. Из тех, что своих не бросают.

— Был, — сказал Хант.

— Был. — Морган покрутил стакан в пальцах. — Слыхал я, как с ним обошлись. Отряд списали под нож, заслуги отписали штабному хлыщу с гербом, а его самого — за ворота с грамоткой и пенсией, на которую не пожрать досыта. — Он поднял глаза. — Знакомая песенка, а? Под неё половина наших или в земле, или в бутылке. А кто не лёг — сидит вот в таких «Якорях» по всей Империи и смотрит в стакан.

— Половина наших, — Хант смотрел на льва на зажигалке. — Но не все. Мы вот не легли.

Что-то прошло между ними — без слов, выжженное в обоих одним и тем же огнём. Оба знали тот час, когда до тебя доходит: Империя, за которую ты двадцать лет латал дыры в мире собственной шкурой, отписала тебя на свалку, как сточенный клинок. И каждый тогда выбирал, куда шагнуть.

— А Айронфест, выходит, шагнул не туда, — сказал Морган.

— Он построил себе империю. — Хант отпил ещё. — Работорговля, наркота, контрабанда из разломов. Половина теневого графства под ним ходит. — Поставил стакан. — И знаешь, что самое поганое, старый? Он и сейчас своих не бросает. Его люди за него в огонь полезут. Слово держит, платит вовремя, из ям вытаскивает. Внутри своей стаи он честнее иного честного.

— Только стая у него с гулькин нос, — тихо сказал Морган.

— В том и дело. А всё, что вне стаи, для него — товар. Дети, которых он продаёт. Девки, которых сажает на иглу. И мальчишки, которым ломают ядра по заказу. — Хант подался вперёд. — Вот тут вся разница между ним и нами, Морган. Нас тоже Империя предала. Мы тоже могли озлобиться и грызть всё, до чего дотянемся. Но мы решили, что свои — это не только пятеро, кто прикрывает тебе спину. Свои — это и те, за кого больше некому впрячься. А он сузил круг до своей банды, а весь прочий мир записал в добычу.

Морган долго смотрел на манок, лежащий между ними.

— И ты приехал не философию мне читать, — сказал он наконец. — Ты привёз улику. Армейский манок в руках уголовника, который гонит им тварей на детей. Хочешь, чтобы это ушло наверх. По цепочке, к тем, кто ещё при солидных погонах.

— Хочу, чтобы это перестало быть моей бедой и стало нашей. — Хант не отвёл глаз. — Я однорукий учитель в школе для отбросов. Могу прикрыть одного мальчишку, заставить тварей сожрать труп, спрятать манок. А копать под человека, у которого полгорода в кармане, мне нечем. Ни руки, ни людей. — Он криво усмехнулся над собственным каламбуром. — А у братьев есть и то, и другое. В одиночку я не вытяну против Кайзера. Раз на раз в честной дуэли он бы выиграл у меня даже на пике, а вот в разломе…

Морган кивнул. Толстые пальцы машинально потянулись к нагрудному карману, нащупали что-то, обвели сквозь ткань. Хант знал что. У Моргана был такой же знак, только не зажигалка — старый помятый портсигар с тем же львом на крышке.

— Ты ведь вышел, Виктор, — сказал Морган негромко. — Восемь лет назад. Сказал — с меня хватит. Тебе отняли руку за то, что ты узнал лишнее, и ты ушёл. Тихо, по-нашему. Никто не держал, никто и обратно не звал. — Он наклонился. — А теперь приходишь с манком и говоришь «наша беда». Это как понимать?

— Так и понимать. Я вышел из дел. Не из братства. — Хант выдержал его взгляд. — Из братства не выходят, ты сам знаешь. Кольцо снимают только с пальца покойника.

Морган коротко хмыкнул.

— Кольцо снимают только с пальца покойника, — повторил он, будто пробуя на зуб старую присягу. — Давно не слыхал этих слов. — Покачал головой. — Ладно. Допустим. Вышел из дел, но не из братьев, и принёс брату дело. Принял. Но давай начистоту: чего ты хочешь, чтоб случилось? Чтоб Айронфеста закопали? Так его не закопаешь без шума на полграфства. У него люди в полиции и магистрате. Тронь официально — вони будет очень много. Или ты предлагаешь выписать кого-то из Гасящих Свет? Но для этого нужна санкция совета братства.

— Я не прошу его закапывать. Пока. — Хант постучал пальцем по столу рядом с манком, не касаясь. — Прошу, чтоб братья знали. Чтоб легло в общую копилку. Айронфест поднял руку на инициантов. Гнал на детей тварей армейским манком. Это не разборка двух банд, в которую мы по уставу не лезем. Это другое.

— «Тот, кто бьёт в спину своим, остаётся в разломе», — тихо проговорил Морган. Эти слова знал наизусть каждый, кто носил льва. — Только дети ему не свои, Виктор. Он их в свои не писал. Для него это работа.

— Зато они наши. — Хант подался ближе, и серые глаза стали жёсткими, как в те годы, когда он водил отряды. — Не его, но наши. Каждый сопляк, что в первый раз лезет в разлом, лезет туда под тем, что мы поклялись беречь. Империю можно презирать. Штаб — ненавидеть. А мальчишку или девчонку у кристалла трогать нельзя. Это не его кровь и не моя. Это те, ради кого мы вообще зубами держали эти земли двадцать лет. Айронфест ударил по ним. За деньги. — Откинулся назад. — Вот тебе и черта. Не по его меркам, а по нашим.

Морган смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на манок. Здоровый глаз потемнел.

— Перешёл черту, — сказал он, и это был приговор. Он покачал тяжёлой головой. — Дурак старый. Он и так по краю ходил со своей империей. Дно терпят, пока оно сидит внизу и не отсвечивает. А он наверх полез, к тем, кто только начал жить. Такое не спускают.

— Не спускают, — эхом отозвался Хант.

— Знаешь, что хуже всего? — Морган грузно подвинулся. — Я ведь его почти понимаю. Вот что мерзко. Сижу, слушаю тебя — и понимаю, как человек до такого доходит. Предали — озлобился. Вышвырнули — решил, что мир ему должен. Стая своих жмётся всё туже, пока в ней не останется горстка, а все прочие не превратятся в мясо. — Он глянул на своё отражение в стакане, на стеклянный глаз. — Помнишь Дрозда из второй роты? Тихий был, песни пел у костра. Его так же кинули, как Айронфеста. Через год он резал собственных за неверный взгляд, а ещё через год его нашли в канаве со своим же ножом в боку. Никто не плакал. — Морган отпил. — Я сам был близко к этому, Виктор. Когда мне выжгли глаз и сказали спасибо. Совсем близко. Меня вытащили братья. Просто были рядом и не дали сползти. А рядом с Айронфестом не оказалось никого, кроме его же шавок, что поддакивали. Вот и вся разница. Дрозд, Айронфест, ты, я — одна кузница, один огонь. Только кого-то в нужную ночь было кому удержать, а кого-то нет. Вот и весь сказ.

Хант молчал. Он думал о том же часе — о своём. Культя вместо руки, правда, за которую руку и отняли, и тяжесть в груди, которая шептала: огрызайся на всех без разбора, мсти вслепую, спиши весь мир во враги. Его тоже тогда тянуло вниз. И его удержали. Морган и ещё двое, которых уже нет. Пришли, сели, налили и были рядом, пока его корёжило. Хватило и этого.

— Повезло, — согласился он. — Из таких вот «повезло» вся жизнь и складывается, старый. Кто рядом, кого ты решил считать своим. Айронфест решил, что свои — это десяток рыл с пушками. Мы решили иначе. — Постучал по столу у манка. — Поэтому это не месть и не разборка. Это уборка. Кто-то должен подтереть за человеком, который перепутал детей с товаром.