Чтение онлайн

И поверьте, не дай бог забудет.

Я прихожу сюда уже четвёртый раз за последний месяц. И каждый раз говорю себе: это последний. Потом возвращаюсь.

Потому что по-другому их не достать.

— Ну что, Максим Андреич, — Сергей Викторович откидывается в кресле, пузо чуть выпирает над ремнём, но спина всё ещё прямая, как у военного. — Твои «друзья» из «Северного кредита» снова в новостях. Вчера в Химках один должник в реанимации. Переломы, внутреннее кровотечение. Пишут — упал с лестницы. — Он усмехается. — Девять раз. С девятого этажа.

Я молчу. Киваю. Знаю.

— Я же тебе говорил ещё в марте, — продолжает он, крутит в пальцах тяжёлый золотой перстень. — Эти мрази перешли грань. Когда-то просто выбивали, теперь — калечат. А калечат — значит, следы. А следы — это уже не наш бизнес. Это уже статья.

— Я хочу по закону, — говорю я в который раз.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом вздыхает. Тяжело, как человек, который устал объяснять ребёнку, что Дед Мороз не существует.

— Максим. Ты хороший мужик. Честный. Я тебя уважаю. Но ты всё ещё думаешь, что закон — это волшебная палочка. — Он поднимает трубку внутреннего телефона. — Лена, принеси папку «СК-47».

Через минуту на столе появляется толстая чёрная папка. Он открывает. Фотографии. Протоколы. Выписки. Справки из больниц.

— Вот, смотри. Это только то, что мы нашли. Двадцать три случая. Двенадцать — с тяжкими. Три — смертельные. Он переворачивает страницу. — А вот это — интересно. Директор «Северного кредита» — некий Громов Игорь Валерьевич. Официально — предприниматель. Неофициально — зять заместителя начальника ГУ МВД по Москве. Понимаешь?

Я понимаю.

— То есть, — говорю медленно, — если я пойду официально, они закроют дело за неделю.

— За три дня, — поправляет он. — И потом придут к тебе. Или к ней.

Я сжимаю бокал виски так, что стекло чуть не трещит.

— Я не позволю.

— Я знаю, — он кивает. — Поэтому мы и работаем. Тихо. По кусочкам. Он достаёт ещё одну фотографию. — Вот этот — их главный «выбивала». Кличка Шрам. Был у Алины дома. Помнишь?

Я киваю.

— Он уже под колпаком. Две недели назад в Подмосковье «случайно» остановили на трассе. Нашли в багажнике ствол без номера и пару пакетов. Сейчас сидит. Молчит пока. Но мы работаем.

— А Громов?

— Громов — последний. Когда он останется один, без охраны, без крыши, вот тогда и пойдём по закону. Он закрывает папку. — Ты же этого хотел. Чисто. Красиво. Чтобы ни одна собака не тявкнула.

Я молчу.

Он смотрит на меня, потом вдруг улыбается. Улыбка у него редкая. Тёплая. Такая, какой я его помню ещё с тех времён, когда Ольга притащила меня к нему впервые.

Я тогда чуть в штаны не наложил. Ну представляете, помогаешь ты женщине в кафе, она предлагает тебе работу и привозит на Рублевку. Ворота метра три высотой, охрана с автоматами, собаки размером с телёнка.

Думал: всё, приехали, сейчас в подвал, лопата, яма. А она выходит из машины, как ни в чём не бывало, и говорит: «Не ссы. Это мой Пупсик».

И вот дверь открывается. Он стоит на пороге. В домашнем свитере. С котом на руках. И улыбается. Тепло. Как отец.

— Ну что, студент, — говорит, — Ольга сказала, ты голова. Проверим.

Я стою, как дурак, и не знаю, куда деть руки. А он протягивает мне кота (здоровенного рыжего ублюдка) и добавляет: «Держи Василия. Он любит, когда ему за ухом чешут. И я тоже».

А я между прочим вообще котов не люблю, грязи от них много и воняют.

— Кстати, — говорит он, наливая себе ещё виски, и вырывая меня из собственных мыслей. — Ольга вчера опять на меня наехала. Говорит, я ей мало внимания уделяю. Что с ней не так?

— Ребенка ей надо — усмехаюсь и выпиваю бокал залпом.

Сергей Викторович замер с бокалом у губ, потом медленно поставил его на стол. Взгляд его стал тяжелым, но не злым, скорее, как у человека, который вдруг понял, что всю жизнь стрелял мимо мишени.

— Ребёнка, говоришь? — переспросил он тихо. — С чего взял?

Я рассмеялся.

— Серьезно? Вам же не по пятнадцать лет? Ей тридцать пять скоро, часики то тикают. Женщина, когда говорит "мало внимания", — продолжаю я, наливая себе ещё порцию, — на самом деле имеет в виду "мне нужно что-то большее". А Ольга — не из тех, кто будет ныть про цветы или романтику. Она практичная. Если жалуется на внимание, значит, чувствует пустоту. И в её возрасте... ну, вы понимаете. Биология не шутит.

Сергей Викторович молчит. Сидит, смотрит в бокал, как будто там ответ на все вопросы жизни. Перстень на пальце поблёскивает под лампой, а в комнате вдруг становится тише — только тиканье часов на стене да далёкий гул машин за окном.

— Тридцать пять, — повторяет он тихо, как эхо. — Уже тридцать пять...

Я киваю. Знаю, что вдарил по больному. Ольга — его слабость. Единственная, наверное. Он для неё горы свернёт, но вот такие вещи... семейные, личные... он всегда обходил стороной. Бизнес, деньги, власть — это его стихия. А дети? Семья в полном смысле? Это как мишень для такого, как он.

— Мы говорили об этом, — наконец произносит он, не поднимая глаз. — Раньше. Когда только поженились. Она хотела, я... не был готов. Бизнес только раскручивался, риски, враги. Думал, подождём. А потом... время ушло. Она замолчала об этом. Я подумал, перехотела.

— Перехотела? — усмехаюсь я. — Ольга? Да она просто спрятала это поглубже, чтобы не показаться слабой. Вы же знаете её лучше меня. Она не будет просить. Но если "наехала" — значит, прорвало.

Он поднимает голову, смотрит на меня пристально. В глазах — смесь благодарности и чего-то вроде грусти. Редко вижу его таким. Обычно он — скала. А тут... как будто постарел на десять лет за минуту.

— Может, ты и прав, Максим Андреич, — говорит он, вставая. Подходит к окну, смотрит на ночной город. — Может, пора. Ребёнок... хм. Я бы стал хорошим отцом, как думаешь?

— Лучшим, — отвечаю честно. — Вы и так уже отец для половины своих людей. А для своего — тем более.

Он кивает, молчит. Потом оборачивается, и на лице — та самая улыбка. Тёплая, отцовская.

— Спасибо, сынок. — Он хлопает меня по плечу. — А теперь иди. У меня дела, твои между прочим.

Я встаю, допиваю виски.