Чтение онлайн

— Как думаешь, нассыт? — прошептала я, кивая на кота.

— Твой кот — тебе виднее, — ответила Вероника, давясь от смеха.

— Да-а-а, Барсик этого делать не будет, — вздохнула я с притворным разочарованием. — Он аристократ. Максимум — срыгнёт комок шерсти. На мою подушку он постоянно срыгивал. Прямо в центр. Как по часам.

— Фу, это отвратительно, Алин, — Вероника сморщилась и, откинувшись на локти, уставилась на кота, который в этот момент грациозно потянулся и улёгся, свернувшись в пушистый клубок. — И как ты с ним живёшь?

Я усмехнулась, не отрывая взгляда от Барсика:

— Привыкла. К тому же он компенсирует свои мелкие проступки безграничной любовью. Посмотришь на эту мордочку — и всё прощаешь.

Вероника скептически приподняла бровь:

— Безграничной любовью? Он даже не смотрит в нашу сторону!

— Это потому, что он занят важнейшим делом — демонстрирует своё превосходство. Настоящий кошачий король.

Кот будто услышал мои слова: приоткрыл один глаз, лениво оглядел нас и снова погрузился в сон. Мы с Вероникой переглянулись и наконец рассмеялись в полный голос.

Максим

Самолёт приземлился в Тель-Авиве ближе к ночи. Ben Gurion встретил влажным средиземноморским ветром и запахом выхлопных газов. Я вышел из терминала последним, как всегда: не люблю толпу, не люблю, когда кто-то дышит мне в затылок.

У выхода стоял чёрный Mercedes-Maybach последней модели, тонированный так, что даже мухи не разглядят, кто внутри. Водитель в белой рубашке и с лицом, будто высеченным из гранита, молча открыл дверь.

На заднем сиденье, раскинувшись, как шах на диване, сидел Ашот Багратян.

Пятьдесят четыре года, седые виски, густые брови, перстень с огромным рубином на мизинце и улыбка, от которой у обычного человека сразу пропадает желание жить. Армянский «крёстный отец» всего побережья от Хайфы до Ашдода. Казино, порты, стройки, половина отелей в Эйлате — всё, что приносит грязные деньги и ещё грязнее решается, проходит через его руки. Но если Ашот дал слово — значит, дал. Даже если потом ему придётся вырезать себе язык.

Он увидел меня, широко развёл руки.

— Максим джан! Ай, красавчик мой! Сколько лет, сколько зим! Смотри, совсем взрослый стал, уже не мальчик, а волк! Давай, обнимай дядю Ашота!

Я усмехнулся и полез в машину. Он тут же обнял меня так, что хрустнули рёбра, трижды похлопал по спине и отстранился, держа за плечи.

— Ну, рассказывай, как дела, э? Москва не съела тебя? Всё ещё один, или уже нашёл себе хорошую армянку, чтобы дети были красивые и умные?

— Всё ещё один, Ашот-джан, — ответил я, откидываясь на сиденье. — А если бы и нашёл, ты бы первый узнал.

Он расхохотался, хлопнул водителя по плечу:

— Слышал, Геворг? Максим всё ещё холостой! Значит, у нас ещё есть шанс выдать за мою Лилит!

Водитель молча кивнул и тронулся.

Ашот открыл бар, достал коньяк «Ной Араспел» 30-летней выдержки, налил в два тяжёлых хрустальных стакана.

— За тебя, брат. За то, что прилетел. За то, что помнишь старых друзей.

Мы чокнулись. Коньяк обжёг горло приятным огнём.

— Помню, Ашот. Как можно забыть.

Через час мы были уже в его отеле. Не в том, где останавливаются туристы с детьми и чемоданами на колёсиках, а в его личном, в Герцлии-Питуах: пять этажей бетона и стекла прямо над морем, с отдельным лифтом на пентхаус и охраной, которая проверяет даже воздух на наличие чужих мыслей.

Ашот провёл меня через холл, не обращая внимания на поклоны персонала, прямо в лифт. Двери закрылись — тишина, только лёгкий гул механизмов и запах дорогой кожи.

— У меня тут всё по-домашнему, джан, — сказал он, снимая пиджак и бросая его на диван в пентхаусе. — Как в Ереване у мамы, только без ковров на стенах и с видом на море.

Вид и правда был убийственный: весь берег от Герцлии до Тель-Авива лежал внизу, как на ладони, огни яхт в марине мерцали, будто кто-то рассыпал бриллианты по чёрному бархату.

Ашот хлопнул в ладоши — появилась прислуга, две женщины в чёрном, бесшумные, как тени. Через минуту на столе уже стоял поднос: долма, бастурма, суджук, сыр чечил, лаваш ещё тёплый, и графин с тутовой водкой, от которой у меня в прошлый раз крышу снесло на трое суток.

— Ешь, Максим джан, — он сам разложил мне долму на тарелку. — Ты в моей стране — ты мой гость. А гостя кормят, пока он не начнёт просить пощады.

Я не стал спорить. Есть хотелось зверски.

Пока я ел, он курил сигару у окна, глядя вниз, на марину.

— Как там моя Лилит? — вдруг спросил он, не поворачиваясь. — Учится?

— Учится, последний курс и интернатура начнется. Умная девчонка, упрямая. Далеко пойдет.

Он вздыхает.

— Хорошо. А парень... есть?

— Нет.

Ашот медленно повернулся от окна, сигара в зубах, глаза прищурены от дыма и от радости.

— Нет? — переспросил он, будто не поверил своим ушам. — Совсем нет? Никто не крутится? Никто не дышит в её сторону?

— Никто, — подтвердил я. — Я бы знал.

Он выдохнул длинную струю дыма, потом вдруг хлопнул себя по бедру так, что эхо по пентхаусу пошло.

— Ай, Максим джан! Тогда всё решено! Ты заберёшь Лилит! Я уже всё придумал: свадьба в Ереване, в Гарни, под храмом, чтобы боги видели! Ты — мой сын, она — моя единственная дочь. Кровь моя к крови твоей — идеально! Дети будут красивые, сильные, умные! Я уже вижу: два мальчика и девочка, все с твоими глазами и её характером!

Он развёл руки, будто уже обнимает внуков.

Я поперхнулся тутовкой.

— Ашот-… она мне в сестры годится. Ей двадцать два.

— Ну и что?! — он махнул рукой, будто отгоняет муху. — У нас в роду невесте всегда младше жениха! Мой дед в шестьдесят женился на восемнадцатилетней — до сих пор вспоминаем, как она его по дому гоняла! Любовь, брат, она возраст не спрашивает!

Я поставил стакан на стол.

— Ашот. Я ее с семнадцати лет знаю. Она меня называет «дядя Максим». Она мне фотки своих парней присылала, что бы определил нормальный или козёл?.

Ашот замер. Потом медленно опустил руки.