Чтение онлайн

— То есть… ты её как дочь воспринимаешь?

— Как младшую сестру. И если кто-то к ней полезет без моего разрешения — я ему руки оторву. Даже если этот кто-то — я сам.

Тишина повисла секунд на десять. Потом Ашот тяжело вздохнул, сел напротив, положил сигару в пепельницу.

— Эх… — сказал он, глядя в пол. — Значит, не судьба.

Потом поднял глаза — и вдруг улыбнулся, хитро, по-лисьи.

— Ладно. Не судьба — так не судьба. Но ты всё равно приедешь на её свадьбу. И будешь тем, кто ведёт её к алтарю. Потому что отец у неё — я, а ты — старший брат. Договорились?

Я кивнул.

— Договорились.

Он снова налил.

— Тогда за Лилит. Чтобы нашёл ей хорошего армянина. Или хотя бы наполовину. А лучше — чтобы как ты. Только моложе и не такой упрямый.

Мы чокнулись.

— На самом деле я приехал не коньяк пить.

— Да понял уже. Говори. Помогу, чем смогу.

— Найти нужно одного крысеныша.

Я отставил стакан и посмотрел Ашоту прямо в глаза. Он уже понял, что разговор переходит к делу, — его лицо посерьёзнело, брови сошлись в одну линию, как всегда, когда речь шла о чём-то важном.

— Этот крысёныш — Артём Ковалев, — начал я, не тратя времени на предисловия. — Бывший муж одной женщины. Он набрал долгов у неправильных людей. Сбежал сюда, думая, что спрячется. А теперь эти ублюдки, которым он задолжал, нарушают её покой — звонят, приходят, угрожают.

Ашот молчал секунду, переваривая. Потом откинулся в кресле, потёр подбородок, на котором пробивалась седая щетина.

— А говорил один. — усмехнулся. — А чего сам долг не заплатишь и все? Или денег нет?

— Деньги есть, — ответил спокойно. — Но платить таким, как они, я не собираюсь, тем более долг не её. Это не бизнес, Ашот-джан. Это принцип. Они трогают мою женщину — значит, заплатят сами. А этот Артём... он мне нужен живым. Чтобы посмотрел в глаза и понял, что такое настоящая цена за свои ошибки.

Ашот кивнул медленно, его глаза заблестели.

— Понял, джан. Завтра с утра мои люди поработают. Израиль большой, но для меня — как карман. Найдём твоего крысёныша.

Алина

Ох, если бы Максим знал, во что превратится его идеальный домик за эти три дня, он бы, наверное, нанял экзорциста вместо охраны. Или сразу сжёг бы всё к чертовой матери.

Два дня мы кутили, так, как не кутили даже в студенческие годы.

Вы даже не представляете как же это круто забыть обо всем хоть на пару дней. Ни каких мыслей о долгах, боссе и его тирании. Просто танцы, разговоры и алкоголь. Много алкоголя.

Веронике я так и не сказала чей это дом. Не сейчас.

На второй день вечером она уехала, а я уснула на диване в гостиной, в крошках и пятнах от вина и кучи коробок.

Я проснулась на ковре, голова трещала, как будто внутри кто-то молотком бил по наковальне. Перебралась обратно на диван и уставилась в потолок.

Каждая клеточка моего тела молила о пощаде. Рот сухой, желудок крутит, а в голове — эхо от вчерашних песен.

— Господи, — бормотала, прижимая ладонь ко лбу, — если я выживу, брошу пить. Навсегда. Ну, или хотя бы на неделю.

Я попыталась встать — мир качнулся, как на карусели, и я плюхнулась обратно. — Окей, вселенная, я поняла. Месть — это круто, но похмелье — это карма. Больше не буду.

В итоге лежала так часами, пила воду маленькими глотками и думала: "Интересно, он уже в курсе? Или его камеры ещё не показали весь этот апокалипсис?"

Просыпаюсь от того, что входная дверь открывается.

Сердце мгновенно взрывается в горло. Я резко сажусь, диван подо мной хрустит крошками, и в этот момент понимаю: всё. Приплыли.

Шаги. Тяжёлые, быстрые, не его обычная спокойная походка. Это уже плохо.

Он появляется в дверном проёме, и я впервые в жизни вижу Максима Орлова в настоящей панике.

Глаза огромные, зрачки расширены, лицо белее мелованной стены, которую мы вчера забрызгали вином. Он застывает на пороге, будто его током ударило. Взгляд мечется по комнате: пятна на ковре, перевёрнутые бокалы, пустые бутылки, крошки, следы лака на столе, моя помада на подушке, крошки круассанов везде, даже на люстре висит одинокий кусок пиццы, который мы туда закинули «на удачу».

Он открывает рот, закрывает. Снова открывает. Ни звука.

Я никогда не видела его таким. Даже когда я влетела в мужской туалет, даже когда коллекторы пришли, даже когда я ударила его на ринге, он был холоден, как лёд. А сейчас… он выглядит так, будто у него случился микроинсульт.

— Макс… — шепчу я, и голос предательски дрожит.

Он делает шаг вперёд, спотыкается о пустую бутылку из-под шампанского, чуть не падает, хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Руки трясутся. Я вижу это. Реально трясутся.

— Это… это… — он хрипит, показывает пальцем на ковёр, потом на потолок, потом на меня, — это… всё… всё…

Он не может договорить. Грудь вздымается, как будто ему воздуха не хватает. Он хватается за дверной косяк, глаза бегают.

У него что? Паническая атака?

Я вскакиваю с дивана, чуть не падая от похмелья, и подбегаю к нему.

— Макс, дыши! Дыши, слышишь меня?!

Он смотрит на меня дико, как будто я — последнее, что держит его в этом мире. Потом вдруг хватает меня за плечи, так сильно, что я ойкаю.

— Ты… ты… — голос срывается, — ты уничтожила всё. Всё. Мой дом. Мой порядок. Мою… жизнь. — он задыхается, — я же уезжал всего на два дня…

Слёзы. У него в глазах слёзы.

Я впервые вижу его таким беззащитным. Миллионер, босс, тиран, который меня купил, стоит передо мной и чуть не плачет из-за пятен на ковре.

— Макс… — шепчу — прости. Это была месть. Я… я переборщила. Я не думала, что ты так…

Он вдруг падает на колени прямо посреди комнаты. Прямо в крошки. В вино. В хаос, который мы устроили.

— Я… я не могу… — шепчет он, обхватывая себя руками, — я не могу здесь… всё… всё должно быть… идеально…

Я сажусь рядом на пол, обнимаю его, прижимаю к себе. Он не сопротивляется. Даже не пытается. Просто сидит, уткнувшись мне в плечо, и дрожит.

— Я уберу, — шепчу ему в волосы. — Всё уберу. Обещаю. Клянусь. Только… дыши.

Он молчит. Только дышит тяжело, прерывисто.

Глажу его по спине и впервые за всё это время чувствую себя не жертвой, не игрушкой, не трофеем.

Я чувствую себя виноватой.