Чтение онлайн

А уже в начале октября 1980 года последовали два трагических события: 2 октября ушла из жизни жена его старого друга Прасковья Дмитриевна Тихонова, которую он на домашний манер называл Шетой, а 4 октября в автомобильной катастрофе в возрасте 62 лет трагически погиб один из самых популярных советских вождей, кандидат в члены Политбюро ЦК и Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, занимавший свой пост более 15 лет.

Еще в период горбачевской перестройки в отечественной историографии впервые возникла ныне довольно известная и популярная версия о том, что гибель П. М. Машерова была вовсе не случайна. Сначала ее публично озвучили Е. К. Клепикова и В. И. Соловьев [507] , а затем подхватили и ряд других авторов, в частности Н. П. Машерова, Н. А. Зенькович, А. В. Русецкий и В. Ф. Кебич [508] . При этом одни авторы утверждали, что П. М. Машеров стал очередной жертвой кровавых внутрипартийных «разборок», за которыми стоял не кто иной, как шеф тайной полиции Ю. В. Андропов, упорно и методично расчищавший себе путь к высшей власти. А другие уверяли, что П. М. Машеров попал в жернова соперничества двух влиятельных группировок, каждая из которых ни при каких условиях не желала видеть его на посту нового председателя Совета Министров СССР вместо заболевшего А. Н. Косыгина. На сегодняшний день наиболее подробный разбор всех возможных версий гибели П. М. Машерова содержится в известной работе Н. А. Зеньковича «Покушения и инсценировки. От Ленина до Ельцина». Формально автор этой книги как бы пытается быть объективным, однако де-факто, как и многие другие авторы, он находится в плену собственных конспирологических построений, которые с первых же строк не вызывают доверия. В частности, он утверждает, что буквально за две недели до этой автокатастрофы произошла совершенно необъяснимая смена в руководстве белорусским КГБ и на место генерал-лейтенанта Я. П. Никулина, занимавшего свой пост ровно 10 лет, в Минск прибыл генерал-майор В. Г. Балуев, бывший до того начальником Новосибирского УКГБ, а затем и заместителем начальника Инспекторского управления КГБ СССР. Однако на самом деле эта смена власти в белорусском КГБ произошла ровно за два месяца до гибели П. М. Машерова — 4 августа 1980 года. А как известно, любая маленькая ложь рождает большое недоверие…

На взгляд большинства адекватных авторов (В. С. Шевелуха, А. А. Музафаров [509] ), гибель П. М. Машерова была трагической случайностью, одновременно ставшей закономерностью, вызванной «двоевластием» на всех автотрассах, по которым передвигались правительственные кортежи, а также неисполнением сотрудниками личной охраны своих должностных инструкций. При этом надо учесть и тот факт, что П. М. Машеров был далеко не первым и не последним в череде трагических смертей в вип-кортежах. Достаточно сказать, что в той же Белоруссии 10 апреля 1970 года в самом центре Минска в автоаварии в своей служебной «Чайке» погиб заместитель председателя Совета Министров БССР Григорий Яковлевич Киселев. А 26 декабря 1976 года в такой же «Чайке» в автоаварии в Беловежской пуще погиб председатель Президиума Верховного Совета Белорусской ССР Федор Анисимович Сурганов.

Между тем уже 9 октября 1980 года, на следующий день после похорон П. М. Машерова, состоялось заседание Политбюро ЦК, на котором был решен вопрос с его преемником. Судя по брежневскому дневнику, на пост Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии рассматривались две кандидатуры — второй секретарь ЦК КПБ Владимир Игнатьевич Бровиков и заместитель председателя Совета Министров СССР Тихон Яковлевич Киселев, который в 1959–1978 годах был председателем Совета Министров Белорусской ССР [510] . Однако в личном разговоре с Л. И. Брежневым В. И. Бровиков взял самоотвод, и вопрос решился сам собой. Поэтому 16 октября на XXIV Пленуме КП Компартии Белоруссии Первым секретарем ЦК единогласно был избран Т. Я. Киселев.

Через пять дней, 21 октября 1980 года, состоялся и очередной Пленум ЦК, на котором, помимо традиционного заслушивания докладов Л. И. Брежнева, Н. К. Байбакова и В. Ф. Гарбузова и принятия привычного Постановления ЦК «О проектах Государственного плана экономического и социального развития СССР и Государственного бюджета СССР на 1981 г.», были приняты важные кадровые решения [511] . Во-первых, в отставку с постов члена Политбюро ЦК и председателя Совета Министров СССР был отправлен один из старейших и авторитетных членов высшего советского руководства Алексей Николаевич Косыгин, который еще в конце июля перенес обширный инфаркт. Конечно, он усугубил и без того небогатырское здоровье премьера, который за последние два года (после известного «утопления» на Москва-реке) окончательно потерял былую сноровку и колоссальную работоспособность. Поэтому вопрос о его отставке был по сути предрешен. Как свидетельствуют ряд очевидцев, по просьбе Л. И. Брежнева приватный разговор на столь деликатную тему с тяжело болевшим премьером провел К. У. Черненко, который смог заполучить от него собственноручное заявление в Политбюро о своей отставке [512] . Тогда же Пленум ЦК принял решение рекомендовать на пост нового главы советского правительства Николая Александровича Тихонова, который уже два года де-факто время от времени замещал А. Н. Косыгина во время его болезни. А уже 23 октября 1980 года очередная сессия Верховного Совета СССР узаконила все решения Пленума ЦК по данному вопросу.

Между тем есть косвенное свидетельство, что первоначально Л. И. Брежнев рассматривал на пост союзного премьера другую, значительно более молодую, а значит и куда более перспективную, кандидатуру. Ссылаясь на приватный разговор с В. В. Щербицким, его многолетний помощник В. В. Врублевский в своей книге воспоминаний приводит такой разговор со своим патроном: «В начале августа, во время празднования юбилея в Молдавии, настроение у Леонида Ильича, несмотря на праздник, было угнетенным. Ему не давала покоя мысль, кто же будет преемником Косыгина. Около полуночи в резиденции, где мы остановились, ко мне в комнату пришел Леонид Ильич, запросто, в пижаме. «Володя, ты должен заменить Косыгина, больше некому», — сказал он. И долго убеждал, что иного выхода нет как для него, так и для меня. Поскольку к такому разговору я морально и внутренне был готов и все заранее продумал, в тактичной форме, но однозначно отказался. После этого еще полночи проговорили обо всем, что нас волновало» [513] . Существует также версия, поведанная давним и самым близким сусловским помощником Степаном Петровичем Гавриловым, что его шеф предлагал назначить на пост премьер-министра академика В. А. Кириллина, с которым М. А. Суслов давно дружил и который без малого полтора десятка лет возглавлял ГКНТ СССР и был заместителем А. Н. Косыгина по союзному правительству [514] . Однако вряд ли эта версия носит правдоподобный характер, так как еще в январе 1980 года В. А. Кириллин ушел в отставку с поста заместителя главы Совета Министров СССР и вернулся на работу в Академию Наук СССР.

На том же Пленуме полноправным членом Политбюро был избран Михаил Сергеевич Горбачев, а кандидатом в члены стал Тихон Яковлевич Киселев, что стало небольшой, но зримой победой так называемой «русской партии» в Политбюро ЦК, с которой тогда ассоциировали В. В. Гришина, Г. В. Романова, П. Н. Демичева и ряд других членов высшего руководства страны.

Во второй половине октября — первой половине ноября помимо решения различных внутренних вопросов генсек провел ряд международных встреч, в том числе с главой ДРА Бабраком Кармалем, лидером социалистической Эфиопии Менгисту Хайле Мариамом, министром иностранных дел Италии Эмилио Коломбо, президентами Финляндии и Мозамбика Урхо Калева Кекконеном и Саморой Машелом. Кроме того, особое внимание генсек уделил польскому вопросу, сначала изучив шифровки, полученные от советского посла в Варшаве Б. И. Аристова, а затем и проведя важные переговоры с польской делегацией во главе с Первым секретарем ЦК ПОРП Станиславом Каней и главой Совета Министров ПНР Юзефом Пиньковским [515] . Также в начале ноября 1980 года с группой своих «соавторов», то есть Г. Э. Цукановым, Г. А. Арбатовым и Н. Н. Иноземцевым, генсек приступил к написанию своего «Отчетного доклада ЦК» к предстоящему XXVI съезду КПСС.

Судя по тому же брежневскому дневнику, во второй половине ноября — середине декабре 1980 года чуть ли не каждый день он обсуждал различные вопросы со многими корреспондентами, включая всех членов Политбюро (М. А. Суслова, А. А. Громыко, А. П. Кириленко, Н. А. Тихонова, Ю. В. Андропова, К. У. Черненко, Д. Ф. Устинова, Г. В. Романова, В. В. Щербицкого, Д. А. Кунаева и других), своих помощников и ряда сотрудников аппарата ЦК (А. И. Блатова, А. М. Александрова, Г. Э. Цуканова, Г. А. Дорошину, Г. С. Павлова, М. Е. Могилевца, К. М. Боголюбова, Н. И. Савинкина) и ряда членов правительства (Н. А. Щелокова, Н. С. Патоличева, И. С. Силаева, С. Ф. Афанасьева, Н. И. Рыжкова), провел несколько заседаний Политбюро ЦК и двух комиссий — по афганскому и польскому вопросам и т. д. [516] .

Наконец, под занавес уходящего года, 18 декабря после второго инфаркта ушел из жизни Алексей Николаевич Косыгин. Вся страна узнала о смерти отставного премьера только через два дня, поскольку она произошла накануне брежневского дня рождения и в кремлевских кабинетах разумно посчитали неуместным портить этой скорбной информацией столь знаменательный день в жизни генсека. Церемония прощания с усопшим А. Н. Косыгиным, в которой приняли участие все члены высшего руководства во главе с Л. И. Брежневым, прошла в Колонном зале 22–23 декабря 1980 года, а на следующий день на Красной площади состоялся траурный митинг и захоронение урны с прахом бывшего премьера в Кремлевской стене за Мавзолеем В. И. Ленина.

В широком народном сознании, а затем и в исторической литературе давно укоренился тезис, что именно уход А. Н. Косыгина открыл «пятилетку пышных похорон», которая стала предтечей всех дальнейших трагических событий, закончившихся гибелью Советского Союза и советского общественного строя. Но об этом более подробно мы поговорим в одной из следующих глав.

Общим местом почти всей отечественной историографии, мемуаристики и публицистики перестроечного и постсоветского периодов (М. С. Горбачев, Г. А. Арбатов, Р. Г. Пихоя, А. В. Шубин, Е. Т. Гайдар, Г. Х. Попов, Л. М. Млечин, Ю. В. Латов [517] ), стало утверждение о том, что развитие советской экономики в 1970-х — первой половине 1980-х годов проходило под знаком дальнейшей централизации и бюрократизации всей системы управления, свертывания всех хозяйственных реформ и, как следствие этих процессов, заметного падения темпов роста всех основных социально-экономических показателей развития народного хозяйства страны и наступления эпохи «застоя». Однако, конечно, столь однобокая оценка эпохи брежневского «застоя» во многом носила, да и носит, сугубо конъюнктурный и даже политизированный характер. И лишь немногие историки и экономисты, в том числе Г. И. Ханин и Р. А. Белоусов [518] , рискнули объективно подойти к изучению этой важной проблемы.

Как известно, в последнее десятилетие брежневского правления масштабы и темпы роста советской экономики определялись плановыми показателями IX–XI-й пятилеток, директивные установки которых были обсуждены, а затем и одобрены на XXIV–XXVI съездах КПСС, прошедших в 1971, 1976 и 1981 годах. Однако эти Директивы развития народного хозяйства страны главным образом определяли приоритеты хозяйственной политики, главные цифровые показатели роста объемов производства различных отраслей и темпы самого этого роста. В самих же этих Директивах практически ничего не говорилось о механизмах достижения указанных целей и конкретных шагах руководства партии и правительства по их реализации. Как правило, все ограничивалось привычными заклинаниями о «повышении эффективности общественного производства» и «росте производительности труда». Между тем, конечно, и Политбюро ЦК, и особенно Совет Министров СССР находились в состоянии перманентного поиска разнообразных механизмов достижения поставленных целей и задач. И в этом смысле целый ряд авторов (Л. И. Абалкин, Г. Х. Попов, А. И. Милюков, А. Ф. Неустроева, Е. С. Мишенин [519] ) указывают на тот факт, что по сути косыгинские реформы продолжались либо до конца 1975 года, либо до конца 1979 года, либо даже до конца 1982 года, то есть до ухода из жизни не только А. Н. Косыгина, но и Л. И. Брежнева. Причем, отмечая волнообразный характер этих реформ, они рассматривают их как перманентную смену «периодов усиления и ослабления реформаторства». Хотя тот же профессор Г. Х. Попов считает, что «поворотным пунктом» полного отказа от реформаторского курса стал 1976 год, когда, по его (да и не только его) мнению, якобы произошло резкое ухудшение здоровья и дееспособности генсека.