Чтение онлайн

Между тем, как считают ряд экономистов (Г. И. Ханин [520] ), «хозяйственные неудачи при осуществлении экономической реформы вынудили уже с самого начала 1970-х годов развернуть рецентрализацию советской экономики». По сути дела, повторилась ситуация начала 1960-х годов, когда после провальной децентрализации Н. С. Хрущев приступил к ее рецентрализации, о чем более подробно мы писали в нашей предыдущей книге «Хрущевская слякоть» [521] . Хотя, как утверждает тот же Г. И. Ханин, была возможность проведения «более решительной и последовательной децентрализации по примеру Венгрии и Чехословакии, начавших достаточно радикальные экономические реформы в 1968 году». Более того, «на подобном подходе тогда настаивали ряд советских экономистов», но из-за «опасений политического характера и экономических неудач, особенно в Чехословакии в 1968 году», этот вариант был отвергнут.

Новая рецентрализация выразилась, во-первых, в явном смещении акцента с мер по повышению экономического стимулирования предприятий на меры по улучшению планирования и централизованного управления, а во-вторых, в возвращении ряда дореформенных показателей планирования. Конечно, чисто формально косыгинскую «реформу» никто не отменял и даже не осуждал, так как это неизбежно «поставило бы под удар престиж всего политического руководства страны», которое выступило ее инициатором. Однако де-факто в систему управления всеми предприятиями были внедрены «такие изменения, которые шли в разрез с первоначальными замыслами авторов «реформы» и с ее духом». Как уверяет Г. И. Ханин, «основное внимание плановых органов, как и многих ученых-экономистов с начала 1970-х годов было обращено в сторону совершенствования методов централизованного управления экономикой». Поэтому «именно в этот период стали активно изучаться и внедряться в плановую работу» новые методы, которые были «заимствованы из практики хозяйственного и государственного управления» ряда западных держав, в том числе методы «системного анализа» и «программно-целевого планирования» [522] . Более того, именно тогда целый ряд советских экономистов, в частности Г. П. Косяченко, В. Н. Кириченко, Г. Х. Попов, Е. А. Иванов и С. С. Шаталин [523] , стали рассматривать новые методы как некую панацею решения самых острых экономических проблем, как до этого они рассматривали методы «линейного программирования» и «сетевых графиков», которые к этому времени «уже были слегка скомпрометированы из-за отсутствия видимого результата».

При этом надо заметить, что и «системный анализ», и «программно-целевой подход» куда «более охотно воспринимались и всеми плановыми органами, и министерствами не только в силу преклонения перед всем западным, но и потому, что в отличие от идей децентрализации экономики они не угрожали их экономической власти». Требовалось время, чтобы убедиться в том, что и эти методы, как и предыдущие, мало помогли решению структурных проблем советской экономики. То же самое можно сказать и о растущем интересе к долгосрочному планированию под влиянием не только прошлой советской практики, в частности знаменитого плана ГОЭЛРО, но и растущего интереса в западном мире к футурологическим исследованиям и долгосрочным планам и прогнозам, которые были сформулированы в двух докладах Римского клуба — «Пределы роста» (1972), подготовленного Д. Медоузом и Дж. Форрестером, и «Человечество на перепутье» (1974), авторами которого были М. Мессарович и Э. Пестель, а также в сочинениях Ж. Фурастье, Э. Тоффлера, В. В. Леонтьева и ряда других видных зарубежных футурологов и экономистов [524] . Неслучайно уже в мае 1973 года на Политбюро ЦК было принято решение о разработке долгосрочного плана развития советской экономики до 1990 года. Тогда к этой работе активно подключились ряд академических институтов и крупных экономистов, в частности новый начальник отдела народнохозяйственного прогнозирования ЦЭМИ Александр Иванович Анчишкин и глава сектора экономики капиталистических стран Института экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения АН СССР Станислав Михайлович Меньшиков, опубликовавших в то время ряд фундаментальных работы по этой проблематике [525] .

По мнению ряда авторов (Б. Н. Малиновский, Г. И. Ханин [526] ), в начале 1970-х годов «возобновился интерес и к идеям академика В. М. Глушкова о создании автоматизированной системы управления», которая логично вписывалась в процесс рецентрализации советской экономики. Его идеи, якобы «спущенные на тормоза советским государственным руководством еще в середине 1960-х годов, теперь нашли поддержку в военно-промышленном комплексе страны», многолетний глава которого Дмитрий Федорович Устинов «пригласил к себе руководителей оборонных министерств и приказал им делать все, что говорит Глушков». Именно тогда в каждом из девяти таких министерств были созданы собственные институты по созданию отраслевых автоматизированных систем под методическим руководством В. М. Глушкова, а сам Институт кибернетики АН УССР, которым он руководил еще с декабря 1962 года, стал разрабатывать две заводские системы: для гражданских отраслей — Львовскую и для военных — Кунцевскую. Для общего руководства внедрением ОАСУ во все оборонные отрасли по примеру опыта создания атомной бомбы и ракетной техники были созданы два органа — Межведомственный комитет оборонных отраслей и Совет директоров головных институтов соответствующих министерств, во главе которых встали министр радиопромышленности Валерий Дмитриевич Калмыков и заместитель главы Военно-промышленной комиссии Совмина СССР Юрий Евгеньевич Антипов. При этом научным руководителем обоих этих структур стал академик В. М. Глушков.

Тогда же под влиянием внутренних и внешних факторов, в частности начала создания аналогичной системы в США и неудач с реализацией косыгинской реформы, возобновился интерес к глушковским идеям у высшего советского руководства. Так, в самом конце сентября 1970 года на одном из заседаний Политбюро, где обсуждался вопрос об активизации работ по созданию ОГАС, академик В. М. Глушков, приглашенный на обсуждение этого вопроса, прямо заявил, что «если мы сейчас этого не сделаем, то во второй половине 1970-х годов советская экономика столкнется с такими трудностями, что к этому вопросу все равно придется вернуться» [527] . Поэтому на этом заседании не только были приняты необходимые решения, но и даны прямые указания председателю Госплана Н. К. Байбакову зафиксировать «вопрос о создании ОГАС» в решениях XXIV съезда партии. Одновременно глава правительства А. Н. Косыгин, ранее крайне настороженно относившийся к работам по ОГАС, после посещения одного из НИИ, которое разрабатывало АСУ для ряда оборонных отраслей, убедившись в ее эффективности, стал поддерживать эти разработки. Хотя, как утверждал сам академик В. М. Глушков, к этому времени «задачу по созданию ОГАС» уже «смазали» и «техницизировали», то есть изменили в сторону Государственной сети вычислительных центров и «разработки математических моделей для ОГАС» [528] . По его же мнению, которое до сих пор разделяют все его адепты и сторонники, «работы по ОГАС шли медленно и бессистемно, а основное внимание в применении АСУ было переключено с решения экономических задач на задачи управления технологическими процессами». Немалую роль в таком ходе событий, как подозревал сам В. М. Глушков, сыграли «опасения А. Н. Косыгина, что ОГАС станет конкурирующим органом власти и влияния». Однако эту точку разделяют далеко не все ученые, о чем мы уже писали в одной из предыдущих глав. Более того, как утверждает тот же Г. И. Ханин, который во многом солидаризируется с оценками В. М. Глушкова, именно А. Н. Косыгин дал указание создать при Совете Министров СССР Академию народного хозяйства «для обучения высших хозяйственных руководителей современным методам управления экономикой, в особенности использованию ЭВМ в управлении экономикой» [529] . Поэтому довольно странным выглядит пассаж бывшего заместителя главы Военно-промышленной комиссии Совета Министров СССР и главы Совета директоров институтов по разработке ОАСУ оборонных отраслей промышленности Ю. Е. Антипова о том, что «созданию ОГАС помешали некомпетентность высшего звена руководства, нежелание среднего бюрократического звена работать под жестким контролем и на основе объективной информации, собираемой и обрабатываемой с помощью ЭВМ…, несовершенство существовавших в то время технических средств и непонимание, а то и противодействие ученых-экономистов новым методам управления». Вместе с тем нельзя не согласится с теми авторами (И. А. Бирман, М. Харрисон [530] ), которые писали о том, что в этот период так и «не была сформулирована сколько-нибудь содержательная экономическая концепция, которая могла бы быть положена в основу планирования на базе современной техники, и де-факто новая техника подводилась под замшелые экономические идеи».

Одновременно под влиянием неудач с внедрением новых экономических показателей оценки работы всех предприятий с начала 1970-х годов начался возврат ряда старых показателей не только для самих предприятий, но и целых отраслей. При этом старые показатели вовсе не отменялись, дабы не признать ошибочность прежних решений, они были просто дополнены шестью новыми директивными установками: показателями роста производительности труда, объема валовой продукции, заданий по выпуску предметов потребления в тяжелой промышленности, по повышению качества продукции, по затратам сырья и топлива на единицу продукции в стоимостном выражении и объема фондов экономического стимулирования [531] . В результате, как считают ряд экономистов (В. Н. Масленников, Д. С. Моляков, Г. И. Ханин, О. В. Орусова [532] ), де-факто был по сути воссоздан ключевой элемент сталинской экономической модели — снижение себестоимости продукции, поскольку этот показатель был включен в состав фондообразующих показателей всех предприятий. Хотя при этом они не акцентируют внимание на том, что это был главный элемент именно сталинской экономической модели.

Вместе с тем, как считает тот же Г. И. Ханин, очередная рецентрализация советской экономики носила во многом поверхностный характер. Подлинного возврата к сталинской модели не произошло, и на каждую новую проблему тогдашнее советское руководство отвечало новым директивным показателем. Тем самым оно расписывалось в полной неспособности ключевых рыночных механизмов и показателей, в том числе таких, как прибыль, рентабельность, объем реализованной продукции и экономические стимулы, введенные в ходе косыгинской реформы, решить насущные проблемы советской экономики. Но при этом, как показала вся последующая практика, новые показатели также не оправдали возлагавшихся на них надежд. Многие предприятия страны при явном попустительстве своих вышестоящих органов научились «выполнять» их путем разнообразных ухищрений. Причем решающим здесь стало вовсе не качество самих показателей, а напускная требовательность при их реализации, которая по факту стала резко ослабляться. Сугубо формально в сочетании с ростом плановых заданий по номенклатуре выпускаемой продукции все эти показатели означали очередное усиление централизации в управлении всей экономикой страны. Однако вопрос о том, насколько новая централизация оказалась большей или меньшей по сравнению с предыдущим периодом, остается открытым до сих пор. Хотя безусловным фактом стал огромный рост бумагооборота как внутри самих предприятий и организаций, так и на внешнем контуре, особенно в их взаимоотношениях с плановыми и финансовыми органами всех уровней.

При этом продолжилось движение и в обратном направлении, о чем писали целый ряд экономистов и историков, в том числе Г. И. Ханин, С. Г. Коваленко, Р. М. Нуреев и С. Е. Мишенин [533] . С одной стороны, в условиях «свертывания» первого этапа косыгинской реформы на уровне среднего звена управления были проведены административные преобразования, в ходе которых вместо главных управлений большинства промышленных министерств были созданы производственные, промышленные и научно-производственные объединения как основное хозрасчетное звено в промышленности. Отправным пунктом здесь стало Постановление ЦК и Совета Министров СССР от 2 марта 1973 за № 139 «О некоторых мероприятиях по дальнейшему совершенствованию управления промышленностью» [534] , которое тот же Е. С. Мишенин именует «второй косыгинской реформой». Вскоре аналогичные структуры стали бурно создаваться и в сельском хозяйстве страны в виде крупных свинокомплексов, птицефабрик и животноводческих комплексов. И уже к концу 1979 года было образовано 3,9 тыс. таких НП и НПО, на которых, по оценкам специалистов, трудилось почти 48,5 % всего промышленно-производственного персонала, производивших более 47 % общих объемов реализованной продукции [535] . Таким образом, основным звеном организации промышленного и аграрного производства в советской экономике отныне стало не отдельное предприятие, а их объединения, что одновременно открыло возможности для концентрации больших ресурсов, но и создало большие трудности в своевременной реакции этих объединений на потребительский спрос. Более того, целый ряд авторов, в частности Ю. А. Давыдова и В. В. Громенко, пригвоздили эту «реформу» к позорному столбу, заявив, что она «привела к ненужному «гигантизму» и не дала желаемых результатов» [536] .

С другой стороны, в это же время ключевое Министерство приборостроения средств автоматизации и систем управления, которое возглавлял Константин Николаевич Руднев, было переведено на полный хозрасчет с непомерным расширением его прав и привилегий. Благодаря тому, что К. Н. Руднев являлся давним и проверенным соратником Д. Ф. Устинова еще в военных времен, его министерство, выпускавшее на своих заводах огромную номенклатуру самой ходовой продукции, стало в легкую «вздувать» цены на свой ассортимент, получая в приоритетном порядке от Госснаба и Минфина СССР необходимые ему фонды и финансирование. Вероятно, именно поэтому этот «эксперимент» не получил дальнейшего развития и не был распространен на остальные отрасли промышленности.

При этом надо заметить, что общее количество союзных и союзно-республиканских министерств в этот период стало резко расти: если в 1970 году их было 60, в 1977 году — 80, то уже в 1984 году — 105. В научной и учебной литературе этот процесс традиционно оценивают крайне негативно как ярчайшее доказательство дальнейшего закручивания гаек, бюрократизации госаппарата и отказа от реформаторского курса. Однако этот взгляд носит крайне однобокий характер, поскольку сторонники подобных оценок не учитывают два важных обстоятельства: во-первых, в этот период существенно ускорилась специализация всего промышленного производства, и, во-вторых, в те годы в строй было введено несколько тысяч промышленных предприятий. Именно эти факторы и заставили руководство страны пойти на создание новых управленческих структур в виде министерств и госкомитетов, которые, с одной стороны, как бы разгрузили «старые» министерства, уже превратившиеся в малоуправляемые промышленные монстры, а с другой стороны, они аккумулировали на себе управление новыми промышленными отраслями, создание которых было вызвано вполне объективными процессами дифференциации производства и стало насущным требованием времени.

Надо сказать, что проблемы новой рецентрализации советской экономики и возврата к идеям академика В. М. Глушкова были напрямую связаны с началом так называемой научно-технической революции. Еще в 1966 году Конгресс США опубликовал 5-томное исследование «Новые направления в советской экономике», где под большое сомнение была поставлена эффективность новой экономической реформы, в том числе и потому, что «советское политическое руководство игнорирует начавшуюся научно-техническую революцию во всем индустриальном мире» [537] . Об этом же, как воспоминал директор ЦЭМИ академик Н. П. Федоренко, писали и его сотрудники, в частности заведующий лабораторией Б. Н. Михалевский. Сделав свой прогноз развития народного хозяйства страны, он заявил, что в условиях сохранения командной экономики и отказа от внедрения новейших достижений НТР Советскому Союзу грозит дальнейшее замедление темпов промышленного роста и даже экономический кризис, который наступит в начале 1980-х годов [538] . Ознакомившись с этой запиской, председатель Госплана СССР Н. К. Байбаков якобы заявил академику Н. П. Федоренко, что она «находится в противоречии с программой партии» и, «если будет представлена в ЦК, то санкции ждут не только ее составителей, но и весь ЦЭМИ». В этой ситуации, посоветовавшись с президентом АН СССР Мстиславом Всеволодовичем Келдышем, глава ЦЭМИ «забрал эту записку из Госплана и уничтожил ее».