Чтение онлайн

– Слышь, Билли, как называется эта посудина?

– "Ла Фудр", что означает "молния".

Молния меня не впечатлила.

– Теперь её имя: "Ла Худра". Что означает "Валерия Алексеевна".

– Как скажете, сэр, - ни единый мускул не дрогнул на лице истинного британца.
– Пойду, поищу малярную кисть и ведёрко с краской.

– Заодно найди переводчика. На всех языках мира он должен знать слово "Пиастры".

Через мгновение - плюс-минус пару часов - вольные ветры наполнили паруса и полетел по волнам стремительный капер, свежей краской алело по борту гордое его имя "Лахудра", на плече капитана

– на моём плече -

сидел попугай роскошной пёстрой расцветки.

Никогда не кричал мой Арчи без дела.

Он кричал, не умолкая:

– Пиастры! Пиастры!

– Пиастры!

Глава десятая

Морган, Дрейк, Л'Оллоне - громко гремела слава пиратских вождей, не было на Карибах портового кабачка, борделя или кают-компании, где бы не произносили эти имена с восхищением и восторгом.

Имя Юры Хвалько вслух не поминали... боялись.

Иногда им пугали капризничающих младенцев, и седели младенцы, росли молчунам с трясущимися головами, многие заикались.

Удивительно... я не поджаривал пленных на вертелах из сырых жердей, не скармливал их акулам. Не рубил десятками головы и не резал людей живьём, медленно, кусок за кусочком...

Должно быть, просто иным слишком мучительно расставаться с богатством, - отсюда и репутация: без устали обчищали мы трюмы, караванами приводили в гавани захваченные суда, чтобы сбагрить трофей по дешёвке, и снова в море,

– туда, где всякий вымпел добыча хищнику, -

И бледнели, завидев нас, отчаянные мореходы.

Ужас охватывал их бестрепетные сердца, губы шептали:

– Юрик! Юрик!

Знали отчаянные мореходы: не будет спасения.

Будто голодный волк, будет преследовать капер, - не успокоится, не отстанет, пока не перекочует из рук в руки груз необработанных кож или пеньки... да, давно миновали времена, когда армадами шли в Европу испанские галеоны, набитые под завязку драгоценным металлом, когда даже на палубах, словно поленья дров, лежали слитки золота и серебра...

Теперь не чаще одного раза в год появляется в море столь ценный приз, да и тот под охраной целого флота.

Вот и приходится рыскать по бескрайним просторам каперу в поисках чего бы покушать, клацать зубами от голода, слишком много расплодилось лихих людей, конкуренция.

... неустанно летала наша "Лахудра", как чаечка; гонялась за каждой мелочью; палила из пушек по воробьям, - за одиннадцать месяцев усердных трудов нам удалось сколотить кое-какой капиталец.

Челнок, который я использовал в качестве сундучка, уже наполовину наполнился звонкой монетой, и стали посещать меня мысли.

Не пора ли наведаться на работу?

Заскочить в отдел, отчитаться о командировке... а там, глядишь, и на малую родину удастся вырваться.

Обнять папу и маму, прогуляться пыльными улочками маленького шахтёрского городка, с аппетитом отведать вареников с вишнями.

Будто воочию я видел миску, наполненную с горой, жарко дышала эта гора паром, искристые сахарные крупинки щедро осыпали её бока и вершину.

Рядом сметана в глубоком блюдечке, густая, домашняя, - м-м-м...

Вот я выбираю самый большой - здоровенный!
– вареник, неспешно и обстоятельно макаю его в янтарно-жёлтую лужицу растопленного масла, вот подношу ко рту...

В миг, когда сжал я челюсти и пахучий сок брызнул во все стороны, на капитанский мостик поднялся Морис.

– Хорошая погода, сэр, - сказал он.

Вареник, к несчастию моему, тотчас исчез, взамен явилось безбрежие.

На небе ни зги, ни облачка. Властвовал штиль. Солнце пекло нещадно. Билл Кардиган с неусыпным вниманием оглядывал в подзорную трубу горизонты, горизонты были чисты, сверкал перламутрами океан...

– Да, - отметил я бесспорную наблюдательность Мориса.
– На шторм не похоже.

Однако, с чего бы это мой большой друг заделался вдруг синоптиком?

– Давай без предисловий, Морис. Зачем пришёл?

Гигант помялся и брякнул:

– Команда ропщет, сэр.

– Во как?
– изобразил я удивление.
– И что хотят?

– Женщин.

Его ответ не застал меня врасплох.

Прямо скажем, я предполагал возникновение подобного разговора.

И дело не в инстинкте самца, не в здоровой потребности организма... было одно обстоятельство...

Давненько уже старушка Европа узрела в наших краях свалку для преступного мусора.

Всякий, не сумевший доказать свою благонадёжность, - то есть половина населения континента - имел все шансы отправиться за океан.

Англия, Франция, Голландия тысячами, десятками тысяч заковывали в кандалы беспутных своих сыновей, будто негодный мотлох, грузили отребье в тесные душные трюмы и отправляли сюда, на край света,

Чтобы здесь эта шваль стала на путь праведный,

– ковыряя кирками скальный грунт в каменоломнях, на плантациях под палящим безжалостно солнцем, собирая хлопчатник, -

за миску похлёбки, за маисовую лепёшку, в трудах обретёшь ты своё Спасение...

А когда срок кабалы истекал, сбивались в стаи бывшие каторжане, добывали мушкеты, добывали пушки и начинали воевать с Испанией.

А что? Не домой же возвращаться?
– там нищета, там голод.

Там дотла выжженная земля, испепелённая бесконечными войнами лютеран и католиков.

То ли дело Карибы... армадами снуют туда-сюда галеоны, с брюхом, раздувшимся от несметных сокровищ, как поленья, на палубах лежат золотые слитки: Испания - богатейшая страна, от неё не убудет,

– Не убудет, - согласились Англия, Франция, Голландия, и выписали бумаги, узаконивающие грабёж.

Я и сам капитан королевской милостью, каперский патент имею в кармане.

Так вот.

Однажды прокатился слух: Франция вспомнила о забубённых своих подданных и направила на Тортугу тысячу двести женщин, чтобы стали они жёнами флибустьеров.

Слух изобиловал умопомрачительными подробностями: голубые глаза, белокурые волосы, ляжки... короче вся Тортуга жила ожиданием.