Чтение онлайн

— Я не люблю решать вопросы силой, поэтому, сейчас оторвешь свою задницу и пойдешь за мной.

Он нависает надо мной, вдавливая в столешницу всем телом, близко, враждебно, как каменная глыба с намерением. Его пальцы сжимают моё предплечье, грубо, без права на отступление. Меня затопляет волна, то ли ярости, то ли чистого адреналина, дикого и неконтролируемого. И вдруг, всё размыто. Как будто тело действует само, без согласования с мозгом. Я даже не поняла, в какой момент пальцы нырнули в рукав и нащупали там холодное остриё. Только почувствовала, как ладонь резко выныривает и резким, отчаянным движением врезается в его бок. Хруст ткани. Звук порванной куртки. Шило проходит сквозь байку, как сквозь бумагу. Всё замирает на долю секунды. Даже воздух становится вязким. И я не знаю, кого больше бояться, его или себя в данную минуту.

— Как легко перейти грань... Правда? Вчера тачку разрисовала, а сегодня пырнула мента.

Шипит и морщится от колкой боли.

— Гер…

Смотрю на его куртку, и всё будто в замедленном кадре, кровь. Настоящая, тёплая, густая. Расплывается пятном по ткани, как будто реальность решила доказать, что всё это уже не шутки. Тело моментально бросает в жар. Лоб вспыхивает, ладони леденеют. Горло сдавливает так, будто внутри застрял крик, и не выходит ни звука, ни воздуха. Я не дышу. Не могу. Страх врывается волной, ледяной, стремительной, и сносит всё. Господи… Мои руки. Они в крови. Его крови. Что я сделала? Герман сгибается, корчится от боли, как подрубленное дерево, а я, будто сорвавшаяся с цепи, начинаю метаться по кабинету. Без цели, без логики, с одной мыслью, аптечка. Я же видела её, точно помню, на верхней полке, в каком-то ящике. Руками хватаюсь за всё подряд, сношу какие-то бумаги, отчёты, какие-то карандаши летят на пол, что-то грохочет. Всё сбилось, смешалось, мир сжался до одного действия, найти эту чёртову аптечку и попытаться всё исправить.

— Подожди пожалуйста... Сейчас... Сейчас я помогу.

Горькие слёзы катятся сами, как будто глаза решили, раз ты не в состоянии что-то понять, плачь, может, станет легче. Мой поступок перестаёт быть сценой из кино, он превращается в кошмар наяву, от которого не отмотать назад. Аптечка нашлась как-то автоматически, будто меня туда вела неосознанная паника. Я кое-как усадила его на кресло, Герман стиснул зубы, лицо побелело, но он не проронил ни слова. Куртка липла к телу, и когда я попыталась закатать её, ткань будто держалась на одной крови. Кровь… Она не останавливается. Секунда, и пятно растёт. Ещё секунда, оно уже на моей коже. А руки… Дрожат, словно я стою на сквозняке между паникой и истерикой. Пальцы цепляются за крышку перекиси, но она будто нарочно ускользает. Не слушаются. Совсем.

— Открывайся давай.

Я хочу помочь, спасти, а тело не подчиняется. И только одна мысль стучит в голове, «Дура! Что ты сделала?!»

— Да ладно тебе... Добавь ещё удар и беги, ты же этого добивалась.

— Я не хотела, слышишь?! Не хотела!

Слёзы катятся, но я стираю их окровавленными ладонями, будто этим могу хоть как-то очиститься. Пальцы дрожат, наручники мешают до ужаса, но я всё-таки вскрываю злополучную перекись. Пшик. Запах знакомый, злой, словно сам спирт осуждает. Руки не слушаются, бинт путается, но я делаю всё, что могу. Сквозь панику, сквозь липкую вину, я как-то ухитряюсь перебинтовать его. Его пресс под моими пальцами, горячий, напряжённый, как будто сам пытается остановить кровь. А я только мямлю, потерпи, пожалуйста, потерпи… Сердце колотит так, будто хочет вырваться наружу, спастись первым. Удары отдаются в рёбра, эхом по позвоночнику. И всё это время между нами стоит тишина. Мрачная, вязкая. Герман смотрит на рану. А потом, на меня. Из-под бровей. Тяжело. Густо. Его взгляд не просто злой, он режет. Без слов, без крика. И хуже всего то, что я не могу его винить.

— Если хочешь убить, надо выше целится, а так, задела по касательной.

— Тебе надо в больницу, если я сделала что-то неправильно, я никогда…

Герман со стоном поднимается с кресла, медленно, будто каждый сантиметр движения ему даётся сквозь пламя. Поправляет закатанную байку, взгляд опущен… Но это спокойствие, иллюзия. Я это чувствую кожей. Я стою, как провинившийся ребёнок на минном поле. Мне хочется исчезнуть, провалиться, обратить себя в пыль и рассеяться сквозняком. Но он… Не даёт мне такого шанса. Одним резким движением хватает меня за шею. Не больно, пока. Но достаточно, чтобы дыхание сбилось. Он тянет меня ближе, вплотную, так, что я чувствую жар его тела, пульс злости в кончиках пальцев, и взгляд… Господи, этот взгляд. Там не просто злость. Там обида, ярость, и что-то ещё, такое страшное, что я замираю.

— Если ты думаешь что твои слёзы меня тронут, ошибаешься. Пошла!

Он грубо выволок меня в коридор. Я видела, как он идёт, медленно, натужно, будто каждое движение режет его изнутри. Боль держала его за ребра, но упрямство, за шею. Пока мы шли, дежурный и остальные сотрудники таращились на меня так, будто я только что выпрыгнула из кровавого фильма ужасов. А потом, взгляды перетекали на Германа. На его байку, где расплывалось кровавое пятно. Он дотащил меня до камеры, распахнул её и с силой запихнул меня внутрь. Решётка захлопнулась с грохотом приговора. А потом, он ушёл. Не обернулся. Только шаги, тяжёлые, упёртые, растворились в тишине.

— Если бы я его убила?!

Я рухнула на скамейку, будто меня выключили. Ладони тут же закрыли лицо, не от стыда, а чтобы не видеть. Ничего. Потому что видеть сейчас, это чувствовать боль в полный рост. Где-то внутри всё сжималось, как будто там включили медленный пресс. Глухо, мучительно, без шанса вдохнуть. Я раскачивалась, как сломанная кукла в кресле качалке, шепча вполголоса, «С ним всё будет хорошо… Он сам сказал… Порез не серьёзный…» Слова крутились в голове, как заклинание, пустое, но единственное, что держало на плаву. И вдруг, снова шаги в мою сторону, от которых я испуганно вскочила на ноги.

— Держи, приведи себя в порядок.

Он бросил пачку салфеток почти мне в лицо, не просто кинул, а будто плеснул укор в упаковке. Я машинально поймала их и тут же принялась яростно тереть ладони, кожу, лицо, смывая кровь, страх и остатки собственного безумия. Я даже не поднимала взгляд, не надо. Его внимание давило сильнее стены, я чувствовала его глазами каждый свой вздох, каждое неловкое движение. Как рентген, только с яростью вместо лучей.

— Почему?! Почему она так тяжело оттирается?!

Немного уворачиваюсь в сторону, там более освещенный участок и свет падает намного лучше.

— Чтобы ты помнила чья кровь на твоих руках, теперь будешь жить с этим до конца жизни.

— Я же сказала тебе! Я не специально! Мне жаль! Искренне жаль!

Разворачиваюсь к нему и буквально кричу задыхаясь.

— Ты не знаешь что такое жалость и никогда не поймешь этого чувства, ты бездушная... Наглая... Бессердечная…

— Хватит!

Прерываю его.

— Надменная сука!

Он заканчивает свою мысль и играет пугающе скулами.

— Спасибо что лишний раз напомнил мне кто я такая.

Мы стоим напротив, будто на поле боя. Взгляд в взгляд, сталь в сталь. Его глаза сверлят мои, цепляются, отчаянно, до боли. Неужели это действительно я? Всё из-за меня? Я, та самая, кто разрушает всё, к чему прикасается? В груди ворочается липкое, уродливое чувство. Проглоченная ярость и вина, разбавленные обидой, как кислород с дымом. Его слова жгут, не просто обжигают, а будто взрываются под кожей. Я поворачиваюсь к нему лицом, прямо, честно, почти вызывающе, и внутри всё клокочет. Хочется завыть, по-звериному, на весь участок, чтобы разорвать в клочья это душевное мясо. Чтобы хоть на секунду заткнуть мысли, которые душат изнутри. «Я чудовище. Я чудовище. Я чудовище.» Руки продолжают вытирать кровь. Пятна. Напоминания. Как будто если ототру до последней капли, сотру и вину. Но салфетки закончились. Я использовала почти всю пачку на попытку отмыть то, что отмыть невозможно. Собрала смятые, алые, как куски чужой боли, и с яростью швырнула их в мусорку. Как будто так можно было выбросить всё вместе, страх, стыд и желание исчезнуть.

— Хорошей ночи... Если ты конечно сможешь спокойно спать после того, что сделала.

Герман бросил эти слова с той самой надменной грацией, с какой палач поправляет перчатки. Развернулся и зашагал к своему кабинету, крутя в пальцах ключи от моей клетки, будто это не вещь, а доказательство победы. И всё. Больше я его не видела. Прошло пару часов, или целая жизнь, я уже не различала. И вдруг дверь распахнулась с таким грохотом, будто кто-то пытался вышибить не порог, а саму реальность. Это был отец. Разъярённый, холодный, с лицом, которое не изменилось ни на миллиметр. Такое же жёсткое, ядовитое, как тогда, когда меня впервые усадили за эти решётки. Будто бы я и не выходила. Всё снова, всё по кругу. Он коротко переговорил с дежурным, без эмоций, без нервов, как хирург перед операцией. А потом подошёл ко мне. Медленно. Точно. С тяжестью молчания, от которой хотелось сжаться в каплю.