Чтение онлайн

– Неа, - она ерзает.
– Скорее обратил внимание потому, что я на Мари похожа как две капли воды. Только поэтому... Бедная Мари. Она же... не переживёт этой боли. Она любит его больше всех на свете... Она не сможет смириться с тем, что никогда не увидит его… Она теперь совсем одна.

– У неё есть ты.

– Я? – она наконец-то поднимает глаза и смотрит на меня так, словно я сморозил дикий бред. – Ты смеешься? Я для неё пустое место, она всегда с пренебрежением относилась ко мне, словно я так, «в семье не без урода». Она бы, не задумываясь, предпочла мою смерть его..., - тут в её ничего не выражающем лице происходит перемена, и она начинает плакать.
– Она всегда была лучше меня, её все любили больше и ей всегда уделяли больше внимания... Родители, родственники, друзья, все! Это неправильно, дети для родителей должны быть одинаковыми... А её все любят... А меня... меня предавали всегда, никогда не любили! Все самое лучшее было отведено только ей, а я не имею право вообще ни на что в этой жизни... Она и здесь всем нравится, а меня... лучше бы меня не было! Лучше бы я не рождалась! Лучше бы я умерла вместе Семена, было бы лучше для всех!

От её слез у меня кошки на душе скребут: я совершенно сбит с толку, потому что я первый раз вижу её слёзы. Я даже не знал, что её, казалось бы такую независимую, может что-то так сильно обидеть? Сейчас я наконец-то вижу её настоящую: бедную, маленькую и обиженную девочку – ещё по сути ребенка! Ребенка, которого недолюбили родители, друзья, который вырос один и не привык никому верить... Я невольно обнимаю её: на неё это действует иначе, чем я ожидал, и она начинает плакать ещё сильнее.

– Она даже здесь меня предала... Предала... Все предали! Почему я не нужна никому, это неправильно... Я её люблю. Люблю! Я за неё жизнь готова отдать, как бы она меня не раздражала, я была рядом с ней, когда она узнала, что беременна, я готова была на все ради неё, ну почему так все? Почему так все нечестно? Почему?

Поток слез с её стороны постепенно уменьшается. Через некоторое время она словно засыпает, но мне не видно её лица. Дыхание у неё становится более спокойным – я обнимаю её сильнее и думаю о том, как бы скорее провалиться в сон самому. Но сон как рукой сняло, я лежу в неудобной позе, у меня затекла рука, но я не могу пошевелиться потому, что не хочу её будить. Кто бы мог подумать, что она будет спать у меня в объятиях. Вот эта девушка, которую я раньше просто на дух не переносил, и которая не менее тепло относилась ко мне. Сейчас ненависть к ней определенно прошла, но что я чувствую к ней сейчас, не могу понять.

В моей голове слишком много мыслей, я не могу заставить себя не думать ни о чем. Сейчас я почему-то вспомнил наше прошлое лето, такое светлое, доброе, беззаботное. Я встречался тогда с Никой, был счастливым и любимым, с самой лучшей девушкой, которую только можно представить. Оля тогда ещё не знала Семена, она встречалась с другим парнем, тоже была счастлива... Все были другими! Всё было другим! Я скучаю... по своему светлому прошлому. Я не хочу, чтобы страдала моя сестра, которую я люблю, я хочу, чтобы был жив Семён, я хочу все вернуть... всё вернуть...

В какой-то момент я проваливаюсь в тяжёлый сон и просыпаюсь уже около одиннадцати утра. Судя по шуму на первом этаже, все уже встали. Эмма спит. Дышит очень спокойно, ровно. Красивая. Даже в таком уставшем состоянии - красивая. Не настолько, чтобы влюбиться, но на неё смотреть приятно. Я пересекаю комнату и выхожу. Голова странно кружится и болит. Открываю дверь – и нос к носу сталкиваюсь с улыбающимся Ромой, вставшим в такой ужасный день в прекрасном расположении духа.

– Тааак, дружище! – слишком громко и возбужденно кричит он. Я быстро прикрываю за собой дверь, но думаю, сейчас от воплей Ромы проснутся даже девчонки в соседнем доме. – Кто там срач развел ночью на кухне, Глеб? Кто был у нас в гостях? У тебя там девушка, судя по женским кроссовкам в прихожей?

– Рома...

– Вы насрали там конкретно, вы чем там занимались? У нас скатерть в каких-то разводах и дырках, словно вы на нее кислоту вылили, везде бинты, кровь, брр, куски земли и травы на полу! Глеб, и самое неприятное, что мой виски...

– Блин, не кричи, - прошу я, устало потирая глаза.

– Нет, дай я закончу, Глеб! – Рома закончить не успевает, так как за спиной раздается негромкий щелчок, и дверь тихо открывается. Щурясь от яркого света, в коридор высовывается Эмма и спрашивает:

– Рома? Ты чего так орёшь?

Глаза у друга лезут на лоб.

– Опа! – ухмыляется он. – Какие люди! Эмма Андреевна! Вы... о, понятно, кто там пил на кухне мой виски! Уроды, вы отдаете себе отчет, что это был мой виски?

– Уймись ты со своим виски, Рома! Ты...- я предпринимаю вторую попытку все ему объяснить, но выспавшийся друг слишком напористо говорит, и у меня нет сил его перекричать.

– Ты сказал ему уже? – спрашивает меня Эмма.

– Да чего уж тут рассказывать, друзья! – теперь уже на-полную хохочет Рома, глядя, как мы несчастно переглядываемся и топчемся около моей комнаты. – Я всё и так вижу. Видимо, мои советы относительно друг друга вы поняли буквально... Ну, ладно, Глеб, я не скажу Ольге!

Толькой сейчас до меня доходит, что его так рассмешило. Кретин.

– Нет-нет! – Эмма краснеет как помидор и забавно поднимает брови домиком. – Мы не...

– Да ладно, я человек взрослый, я всё понимаю, - ржёт он. – Ты, барышня, уже совершеннолетняя, Глеб, а ты...

– Помолчи! – рявкаю ему я, ощущая новый прилив головной боли. Черт, говорить об этом оказывается намного труднее, чем я предполагал. – Эмма... иди... поспи еще?

– Я вниз пойду, - без агрессии отвечает она. Я ловлю себя на мысли, что у неё изменилась манера говорить. – Срач наш уберу, если он так раздражает Романа.

Рома смотрит ей вслед и как-то присвистывает:

– А ей идут твои вещи!

– Ром, помолчи! У нас несчастье вчера произошло большое, мы...

– Вы решили утешиться! Похвально, чувак! Слушай... но что ты там делал с ней, а, что у неё синяки на пол-лица и она как-то дико хромает... Госспади, да в гроб краше кладут, видать жесткая ночка у вас была!

Я бессильно выдыхаю.

– Эй, Глеб! Ну, ты секс-монстр просто.

– Мы потеряли одного человека.

Не проходит и секунды, как его лицо становится жестким и собранным. Приятель сразу же теряет свою приветливую обаятельность.

– У нас кто-то умер? – у него начинает пульсировать вена на виске.

– Да.

– Друг, меня сейчас, конечно же, больше всего волнует, кто это.

– Семён. Вчера, в лесу. Он попал под грозу. Упал с обрыва.

Рома бледнеет – он реагирует не так ненормально, как я, но видно, что он сильно потерян. Расстроен. Испуган. Зол.

– У нас умер Семён?

Киваю.

– Наш Семён?

Снова кивок.

– И Эмма тоже вчера пострадала, - уже не вопрос, а утверждение.

РОМА

В гробовой тишине мы с Глебом спускаемся вниз – я то и дело останавливаюсь, зачем-то стою на месте, потом иду дальше. Чувствую, как голову наливает свинцом – начинается мигрень! В какой-то момент мне становится так больно, что из глаз льются слёзы – не знаю от чего. От того ли, что внутри сейчас всё разорвётся и рухнет, или от ощущения, что мне стянули голову железным обручем. Глеб измучен: только сейчас я замечаю, что он невероятно бледен, не смотря на приобретенный за последние дни загар. Он знал об этом со вчерашнего вечера; не представляю, какой ужасной была для него эта ночь.