Чтение онлайн

Лестница невероятно длинная. Кажется, что прошло сто лет, прежде чем мы попадаем в егокомнату. Он тут спал. Кажется, что он встал буквально только что: подушки смяты, одеяло ещё тёплое. Мне хочется верить, что он проснулся 5 минут назад, оделся, и такой яркий, такой ироничный сейчас курит на крыльце, ожидая, пока все мы соберёмся к завтраку. Мне хочется верить, что он обнимет Ольгу, пока никто не видит, перекинется с Сашей парой острот, встанет на ролики и будет учить меня слайдить. Мне хочется, чтобы он был сейчас со мной. Он мой друг. Мне хочется, чтобы это всё было неправдой!

Мы с Глебом немного мешкаемся перед входом в кухню – от страшной правды нас отделяет порог между комнатами. Глеб сжал губы в нитку и смотрит на меня. Он ждет от меня сейчас мужественного поступка – как всегда. Он устал. Он боится. Он боится говорить, я понимаю, и он хочет, чтобы сказал всю правду я. Я смотрю в глаза другу – почему-то первый раз за все время нашего общения, нашей дружбы я увидел в его глазах что-то детское. Я всегда считал Глеба не то, что ровесником – человеком старше и умнее себя, но сейчас он выглядит уставшим, напуганным подростком. Сейчас мне кажется, что между нами огромная пропасть в десятилетие. Я обнимаю его крепко-крепко, как брата и говорю:

– Глеб, вам с Эммой придется всё сказать. Я поддержу. Я рядом, Глеб, я рядом.

Чувствую, что его начинает трясти. Я не вижу его лица, но понимаю, что он плачет. Он всю ночь сдерживал эмоции, чтобы Эмма не видела, как ему на самом деле больно и какой он слабый. Он держался за них двоих, но сейчас выдержка ему изменяет. Первый раз я вижу, как он рыдает. И понимаю, что сейчас я плачу сам – от горя, бессилия и боли.

– Ольга, - говорит он одно единственное слово. Имя человека, любившего Семёна больше всех на свете; человека, которому сейчас тяжелее всего будет сказать о такой потере; человека, за которого Глеб переживал, переживает и будет переживать больше всех на свете.

На кухне раздаются голоса. Я с раздражением слушаю радостный смех Саши, ноющий голос Олега, который хочет есть.

– Я не могу это сказать...

– Глеб, друг, ты сможешь!

– Я не хочу говорить им, что их лучших друг умер! – рыдает он. – Я не хочу думать о том, что Семена больше нет! Понимаешь?

Неожиданно резкий вопль Саши заставляет меня и Глеба вздрогнуть:

– Беркетова, ты у кого эту майку украла? И что с тобой такое, тебя от***л кто-то что ли наконец-то?

– Глеб, пошли! – вытерев слёзы с лица Глеба, с жесткими нотками говорю я. – Пошли.

Беру Глеба за руку, сильно сжимаю её, и мы решительно входим в кухню, где наши друзья в шутку или нет, но уже готовы друг друга перерезать.

– Будь ты повежливее, а? – просит его Олег, курящий за столом. – Саш, ты очень много грубишь. Извини, но даже мне это противно слушать. Можно было бы хотя бы без мата обойтись. О, парни. Что с вами? Всё в порядке? – напрягается он, увидев наши лица.

Саша бухтит что-то в ответ, Эмма, непривычно ссутулившись, сидит на разделочном столе около раковины и нервно курит – я отмечаю, что первый раз вижу ее с сигаретой и уже хочу это прокомментировать, как мой взгляд снова падает на стол. Утром меня чуть не вырвало, когда я увидел эти бинты с кровью, куски глины, разлитую перекись, попортившую дорогую столешницу... Но я не понял, что это значит. Все неправильно понял. Не понял смысла выпитого виски, не понял, почему Эмма и Глеб ночевали вместе. Ничего этого не понял. А сейчас понял, пожалуй, слишком много.

– Дело есть. Разговор есть. Сядьте все. Эмма, не кури. Саша, закрой свой рот и не открывай, если не можешь говорить нормальные слова. Все сядьте, - беспрекословным тоном говорю я. Саша меняется в лице – он похож на щенка, которого несправедливо наказали, и чуть утихомиривается.

В кухне работает телевизор. Говорится, что в Подмосковье объявлено штормовое предупреждение. Это точно, шторм сейчас будет – в двух коттеджах. Настоящее стихийное бедствие. Ураган. Торнадо. Смерч. Цунами. Пожар. Землетрясение по 10бальной шкале. Всё сразу. Нажимаю на кнопку пульта, чтобы нас не отвлекали от нашей катастрофы. Глеб и Эмма сдавленно молчат; сейчас они почему-то кажутся мне очень похожими. Саша таращится на меня с тупым выражением лица; Олег неторопливо затягивается и смотрит вполне осознанно.

– Ребят, у нас беда. Большая беда, - я беру паузу и хочу уже продолжить, как Глеб, решив, что я замялся, вываливает все одним духом:

– Семена больше нет. Он умер. Вчера. Когда была гроза.

– Чего? – шокировано переспрашивает Санёк и пытается сесть на свободный стул у окна, но садится сначала мимо. Отшатнувшись, он хватается рукой за край стола и удерживает равновесие. – Чё значит, больше нет? Чё значит, умер?

– Семён? – Олег, не смотря на природную смуглость, бледнеет на глазах.
– Где он сейчас? Как это произошло? Откуда ты это знаешь? – его руки дрожат, и сигарета падает из пальцев прямо на красноватый бинт. Ткань вспыхивает, и начинает гореть.

– Потушить надо. А то пожар будет, - говорит чей-то лишенный жизни голос, и мне кажется, что он принадлежит мне. Олег испуганно глядит на горящий бинт, потом переводит взгляд на всех, видимо, тоже озадачившись.

Бинт сгорает до тла, после чего пламя уменьшается в размере и гаснет.

– Я думаю, мне стоит прояснить ситуацию…- хриплым голосом начинает Эмма и кидает свой окурок в раковину. Она говорит тихо, сбивчиво, с какой-то извиняющейся интонацией. Когда она говорит о своей ране, я смотрю на ее ногу, которую видимо Глеб вчера как смог обработал и перебинтовал. Эм сейчас нужна медицинская помощь.

– Эмма! – говорю я, когда она заканчивает. – Тебе надо в больничный корпус. Причем как можно быстрее. Глеб умница и сделал все, что мог, но тебе нужна специальная помощь. Тебе нужно наложить шов, иначе рана будет заживать очень долго. Ты можешь самостоятельно ходить? Или помочь тебе?

– Раз она доковыляла до первого этажа, значит, может! – рявкает Саня. В его взгляде столько ненависти, что мне становится не по себе. – Дура ты, Беркетова!! Дура! Какая же ты тупая, ненавижу тебя! Что тебе ударило бежать за ним, а? Эмма! Почему ты нам не сказала? – он с такой скоростью подлетает к ней, что мне кажется, что сейчас он ее убьёт! – Почему не позвонила? Дура! Дура! Он из-за тебя мёртв, понимаешь? Из-за тебя! ТЕБЯ!!! Это только ты виновата в его смерти, ты его довела, он из-за тебя пошел туда гулять!

Меня пугает нахлынувшая на него агрессия, и я резким движением руки оттаскиваю его назад. Поддаваться эмоциям, тем более таким деструктивным, в такой ситуации нельзя.

– Ты бы помолчал, - рявкает на него Глеб. – Не ты был в той ситуации, не ты пережил тот разговор, перестань её винить в случившемся! Здесь никто не виноват! Никто! А ты сейчас делаешь все, чтобы всем было тяжелее, и все начали ссориться!

– Глеб прав, Саня, твои личные эмоциональные психозы здесь немного неуместны, - поддерживает Глеба Олег, при этом как-то странно уставившись на Глеба. – Нам надо сейчас сказать это девочкам, отвести Эмму к врачу и думать, что делать. Я сейчас позвоню Ольге, пусть девочки приходят все сюда...

– Нет, так нельзя, - громкой ноющей интонацией говорит Глеб и становится похожим на обиженного ребенка. – Олег, не звони никому. Нельзя собрать их вот здесь всех и вывалить это.

– А как ты это собираешься делать? Напишешь им письма и приложишь некролог?
– с издёвкой интересуется Саня, а я сдерживаюсь от того, чтобы не треснуть ему.

– Помолчи,- со злостью в голосе говорит Эмма. – Прошу тебя, заткнись! Ты просто представить себе не можешь, во что может вылиться сложившаяся ситуация!