Чтение онлайн

– Сама-то веришь в то, что говоришь? – горько ухмыляется Ника, прекрасно знающая, что Глеб меня терпеть не может. У них было немало ссор на почве того, что Ника дружит со мной, и до меня доходили разговоры, что Глеб иногда ставил ей ультиматум, что либо он, либо я. Ника не тот человек, чтобы предавать дружбу, поэтому сказала, что выбор она делать не будет.

– Ну, с тобой он был другой, чем со мной.

– Ну да. Он хороший. Все-таки обидно, что вы так не любите друг друга.

– Агрессия всегда исходила от него,- категорично говорю я, и Ника даже вздрагивает от резкости в моем тоне.

– Ну, матом крыла ты его, он себе не позволял ругательств.

– О да. Он чихвостил меня более изысканно, но суть остается той же. Все, давай не о Глебе, мне сегодня хватило разговора с Коноплёвым по телефону. Сменим тему, к сожалению, на менее приятную, но не обсудить это нельзя.

– Ладно, - более спокойным голосом говорит она. – О чём, точнее о ком, ты хочешь поговорить?

– Мне надо кое-что из комнаты принести, посиди минут 5. Хочешь, пиццы пожуй. Она свежая.

Ника кивает и делает нам попить: мою кухню она знает лучше своей и быстро находит в ней все, что нужно. Я в это время нахожу в комоде старый альбом с фотографиями и достаю несколько кадров. Лучше начать с того, что показать ей снимки, а потом начать рассказ. Взяв фото, я возвращаюсь на кухню: подруга доедает второй кусок пиццы и листает каналы.

– Фотки? – улыбается она. – Ты хочешь показать мне какие-то фотки?

– Да. Вот посмотри сначала на эту.

Кладу перед ней глянцевую фотографию формата А5. Внутри меня все завязывается в узел от волнения. На кадре мы с Мари дома, очень красивые, в новогодних платьях и нам где-то лет по 15. Как раз тот возраст, когда я уже была знакома с Никой и всей роллерской тусовкой. Эту фотографию я выбрала специально первой: здесь нет ощущения, что мы близнецы, хотя видно, что похожи.

– Это твоя подруга? Милая. Немного похожа на тебя.

Здесь у Мари сильно накрашенные глаз и выпрямленные тёмно-каштановые волосы: у неё был период, когда она в штыки воспринимала факт нашей одинаковости и делала что угодно, только чтобы мы с ней были разными. Красила лицо, изменяя его до неузнаваемости, стриглась по-разному - она добилась того, что нас нельзя было спутать, вот только ей это всё ужасно не шло, и она вернулась к старому образу.

– Это моя сестра, - я кладу следующее фото, где мы чуть старше, но опять не похожи.

– Двоюродная? Ты не говорила мне, что у тебя есть двоюродная сестра! Вы не похожи! – с уверенностью в голосе говорит она. – Ни капельки!

– Она моя родная сестра, Ник. Близняшка, - на следующем снимке, сделанном за месяц до развода родителей и семейной печали, наконец-то видно, что мы правда на одно лицо. Папа сфотографировал нас, как ни странно, обнимающихся. Совершенно не помню тот день и уж тем более, чтобы мы так мило демонстрировали свою сестринскую любовь. Ника как-то странно смотрит на последнюю фотографию, после чего преподносит её поближе к лицу, проводит пальцем «по мне» и улыбается.

– Вот это ты,- она кладет снимки на стол. – Но, Эмма? Почему? Почему ты не говорила, что у тебя сестра близнец? Она же... как ты! – она посмотрела на предыдущие фотографии ещё раз. – Даже не смотря на прически, вы же одинаковые! Как её зовут? И где она сейчас? Почему ты не рассказывала мне ничего?

– Её зовут Мари. Она жила последний год с мамой в Париже.

– Да, я знаю, что твои родители развелись, и мама уехала на Родину. Но не думала, что не одна.

– Это сложно всё, Ник, - мне нужно всё мужество, чтобы рассказать ей историю наших отношений. Ника поначалу много перебивает, но в какой-то момент умолкает и только слушает. Чем больше я рассказываю, тем печальнее она становится. Я не понимаю, что расстраивает её больше: то, что я не рассказывала ей о Мари или то, что сестренка откровенно портила мне жизнь.

– Значит, ты не рада, что она едет с нами?

– Нет. Абсолютно.

– Когда она прилетает?

– Завтра, утром или во время обеда.

– Ну, ты не переживай, Эмма! – Ника крепко обнимает меня. – Ты же наша, никакая Мари из Парижа тебя не заменит! И потом, это же только до конца лета, потом она вроде же улетит обратно?

– Угу, - я беру кусок пиццы и откусываю небольшой кусочек.
– Ник. Пообещай мне одну вещь.

– Какую?

– Что мы из-за Мари не поссоримся.

– Никогда. Ты же знаешь, что я не предаю друзей. Никогда.

После этого мне, как ни странно, стало легче.

МАРИ

Давно же я не была в Москве – едва я выхожу из самолета и полной грудью вдыхаю до невозможного душный, пахнущий дымом и бензином воздух, как сразу понимаю, что я дома. В Париже воздух другой: слегка тянет мятой и щипит ноздри, но потом привыкаешь. Русская матушка земля приветствует меня аномальной жарой, беспорядком на таможне, паршивейшей работой аэропорта, до небес взвинченными ценами за такси и благородным русским матом. Можно ли считать это хорошим знаком?

Мой самолет приземлился два часа назад. Уже 3 часа дня, а я еще даже не выдвинулась в дорогу. Минут сорок у меня уходит только на то, чтобы поторговаться с водителем такси до приемлемой цены. Ну не за 5 же тысяч российский рублей он повезет меня домой. Денег у меня с собой много, очень много, мама дала мне наличных и одну из своих карточек, чтобы я жила спокойно и ни в чем себе не отказывала. Но я не планировала платить таксисту такую сумму! Он видимо решил, что раз я блондинка, и прошу довезти меня в один из богатейших районов города, то меня можно развезти. Будто я не в курсе, сколько стоит такси до дома. В итоге договорились с ним на сумме втрое меньше, с учётом, что он ещё дотащит мои чемоданы до квартиры.

Первый час пути проходит неудачно. За эти шестьдесят минут мы лишь на 3 километра отъехали от «Шереметьево-2» и встали в жуткую пробку, которая не рассосется наверно до второго пришествия Христа. Я не теряю оптимизма и надеюсь, что рано или поздно, но до дома я доеду.

Водитель включает на полную мощь кондиционер и подпевает «Радио Максимум»; холодный воздух почти не долетает до меня, и я изнываю от жары. Градусник в машине показывает 43 градуса. Чтоб мои глаза этого не видели. Шутка ли, во всей Европе стоит аномальная жара, и видимо, она коснулась и европейской части России. Бедные бабушка с дедушкой, у которых проблемы с давлением, уехали до конца лета на север, в страны Скандинавии: там сейчас прохладно и очень хорошо. Мама скоро тоже улетит туда, как только закончит свои дела по работе. За меня же решили, что мне надо пообщаться с папой и Эм и отправили жарить кости в РФ. Крепостью и сплоченностью наша семья не отличалась даже тогда, когда мы жили под одной крышей.

Я рассеянно перебираю в руках бутылку с холодным чаем. Проехав половины пути, я начинаю волноваться. В Москве я чувствую себя по-другому, чем в Париже. Особенно с моим русским именем. Первой ласточкой, зародившей во мне неприятное чувство, было то, что на паспортном контроле меня назвали по имени отчеству. Последний раз я была Марией Андреевной год назад, когда лежала в больнице на аборте. Главврач считал, что раз я лежу с таким серьёзным делом, то и обращаться ко мне надо со всей серьёзностью. Когда же я улетела в Париж, мамуля решила, что лучше дать мне её девичью фамилию. Поэтому во французском паспорте рядом с моей фотографией написано «Мари Рошель Легран». При звуке русского варианта моего наименования я ощутила неприятный комок в горле и вкус тех таблеток, которыми меня все время пичкали после операции.