Чтение онлайн

Очковтирательство — движущая сила прогресса в тоталитарной державе, и если заграничные вояжеры или господа западные марксисты восхищающиеся достижениями Советского Союза, вовремя этого не поймут, им в конце концов придется на своей шкуре испытать все прелести социалистического рая. Вот тогда-то и послушаем, что они запоют!

На описанном моим другом Петровым приеме столы ломились от яств и напитков. Так полагается "по протоколу". Гости пили и ели в меру своего аппетита и своих сил, что же касается "передовиков производства", то они вино лишь пригубляли, а от икры воротили рожи: мол, все это у нас в изобилии, а потому до смерти надоело. Но вот банкет закончился, гости покинули зал. Вот тут-то и началось 'раздолье! "Передовики" и "новаторы", составлявшие большинство приглашенных со стороны хозяев, снова заняли места за столами и, ако волки, набросились на закуски и спиртное. Пока все до крошки и до капли не было выпито и съедено, из-за стола никто не поднялся. Теперь можно было расслабиться, распоясаться, и "трудящиеся", прекрасно друг с другом знакомые, делились впечатлениями об устроенном маскараде, наперебой рассказывали друг другу о том, как ловко втирали очки сторонникам мира, как те слушали их с разинутыми ртами. Ах, если б только Ромеш Чандра мог послушать один-единственный такой разговор!

Загул продолжался до глубокой ночи, под конец многие из "братьев-разбойников " уже и на ногах не держались. Что удивительного в том, что у бедняги Петрова разболелась голова с похмелья!

Но "гала-прием" имел и другое продолжение. Через несколько дней меня, как обычно в вечернее время, пригласили в областное управление МГБ, посадили около магнитофона и поручили перевести несколько магнитны-х пленок. То были тайно сделанные записи бесед гостей с хозяевами, гостей с гостями, хозяев с хозяевами. Я должен был перевести разговоры на немецком языке между членами делегации и некоторыми высокопоставленными работниками Читы.

Работа оказалась нелегкой, потому что в зале стоял невообразимый шум, а говорили собеседники быстро, так как не подозревали, что установлена подслушивающая аппаратура и что их речи будут записаны для последующего перевода на русский язык. Мне пришлось перекрутить пленку несколько раз, пока я сделал порученное дело. Таким образом, я еще раз убедился в том, насколько вездесущим, всезнающим стремится быть МГБ. Поистине в этом учреждении не верили никому на свете: ни сторонникам мира из западных коммунистических или прокоммунистических организаций, ни даже собственным партийным работникам, коллегам-чекистам.

Не знаю, куда пошел мой перевод. Скорее всего на "оперативную разработку " в недра МГБ, где взвешивались каждое слово, каждая шутка, где все-все-все шло затем в личные досье участников встречи.

К слову, много позднее, уже на Украине, мне довелось встретиться с одним старым коллегой-чекистом. В сильном подпитии он открыл мне тайну из тайн: оказывается, в столице каждой республики, каждой области работники МГБ — КГБ имеют детально разработанные планы молниеносного ареста всех без исключения членов центральных комитетов, областных комитетов партии в случае, если те станут вдруг замышлять какие-то националистические или иные козни против кремлевского руководства.

Я упоминал, что в нашей среде запрещалось говорить о работе. Запрет, как правило, соблюдался, но не без исключений из правила. Вспомним хотя бы случай с Петровым. Вот еще один пример.

Моим заместителем был некий Филипп Чалый. Как-то он обратился ко мне с просьбой одолжить ему маленький чемоданчик и тут же принялся мне рассказывать, для чего он ему нужен. Оказалось, начальство поручило ему встретиться с неизвестными людьми, к встрече его готовили оперативные работники МГБ. А неизвестными были не более и не менее как активные украинские националисты, которых предстояло "разговорить" в одной из читинских гостиниц. Сам Чалый был украинцем, хорошо говорил на родном языке, стало быть, по мнению руководства МГБ, мог завоевать доверие собеседников. Для встречи была отведена специальная комната (кстати, такие помещения предусмотрены во всех крупных гостиницах), где разговор записывался на магнитофонную плен ку. Чалый якобы находился в Чите проездом, в чемодане у него, кроме пары белья и прочей мелочи, были две бутылки водки и закуска.

Встреча происходила в субботу и воскресенье. Разумеется, я никакого любопытства не проявлял, а когда Чалый возвратил мне чемодан, я не стал ни о чем его расспрашивать. Он же сказал мне, что крепенько выпил и, думает, с заданием справился, ведь ему разрешалось говорить и антисоветские речи, что должно было вселить доверие к нему в душах собеседников. Еще он бросил вскользь, что создавал вместе с собеседниками подпольную украинскую организацию. Чем кончилось это дело, мне неизвестно, но представить себе — нетрудно.

В областное управление МГБ меня вызывали довольно часто. Правда, исключительно по вечерам, чтобы никто не заметил этих посещений. У меня был специальный пропуск с указанием имени, фамилии, отчества и номера. О том, что я тайный сотрудник МГБ, — в пропуске ни слова. Негласные сотрудники не имели никаких документов, подтверждавших их принадлежность к органам, и, как правило, им строго воспрещался вход в читинское управление МГБ. В виде исключения у меня имелся пропуск, но какое учреждение его выдало, в нем не значилось. Если бы я его потерял и он очутился бы в руках постороннего человека, тот оказался бы в затруднительном положении, так как не знал бы, где искать владельца потерянного документа (см. фоторепродукцию пропуска).

Входя в вестибюль управления, каждый сотрудник органов, независимо от чина и ранга, обязан был предъявить вахтеру свое удостоверение личности. Я предъявлял пропуск. Вахтер внимательно смотрел на фотографию, затем сверял с нею мое лицо, после чего возвращал и вежливо говорил: "Пожалуйста!" Кстати, таков был норматив поведения всех без исключения вахтеров МГБ, для них имелась специальная инструкция, которую они неукоснительно соблюдали. Например, вахтер Серов, ранее работавший на этой же должности в военной цензуре, бывший моим соседом и прекрасно знавший меня, все равно требовал, чтоб я показал ему документ. Если кто-либо забыл прихватить с собой пропуск или удостоверение, его ни в коем случае не пропускали на работу. Эта система проверки удостоверений личности, пропусков делает невозможным проникновение посторонних лиц в здание. За точностью выполнения инструкции сурово следил сам товарищ Сталин, присутствовавший в вестибюле в виде огромного бюста, установленного на солидном постаменте, к которому вела красная ковровая дорожка.

Я всегда старался побыстрее миновать вестибюль, потому что именно там не исключалась встреча с "нежелательными" людьми. Широкая лестница, также устланная ковровой дорожкой, вела наверх, в коридоры с многочисленными рабочими кабинетами по бокам. В одной из тех комнатушек я нередко занимался переводом картотек бывших советских военнопленных, составленных в немецких концлагерях. В картотеках содержались решительно все данные о тех людях, даже отпечатки их пальцев. По-видимому, несчастные были переправлены из Германии в Читинскую область, где отбывали свой срок, положенный им как изменникам родины, сдавшимся врагу. Такова была установка самого товарища Сталина, не щадившего, как известно, ни явных врагов, ни даже явных друзей.

Однажды, — дело было, конечно, поздно вечером, — я встретил в управлении японского военнопленного, шедшего по коридору в сопровождении оперативного работника. В Чите содержались в лагерях десятки тысяч пленных японцев. Вид у них был ужасающий: они ходили в жалком тряпье, вечно голодные, вконец опустившиеся. Тот, которого я встретил в управлении, хоть и шагал под конвоем, как и положено пленному, был, однако, одет великолепно. Привезли его на легковой машине и после продолжительной беседы в одном из кабинетов второго отдела на той же машине увезли. Позже я узнал, что этот пленный согласился стать советским агентом. Он был не единственным, кто проходил в читинском отделении соответствующую подготовку, после чего с соответствующим снаряжением и инструкциями засылался на родину, в Страну восходящего солнца.

В управлении день и ночь кипела работа. Не один раз мне доводилось видеть в коридорах арестованных, шедших под охраной на допрос или с допроса. Как правило, выглядели они ужасающе: небритые, грязные, убитые горем… Нетрудно было заметить, что эти люди полностью осознавали свою беспомощность перед прожорливым Молохом, перемалывавшим их жизни. Их обреченность подчеркивалась целым рядом драконовских приемов унижения, цель которых была лишить их человеческого достоинства. В пути следования они обязаны были держать руки за спиной, им запрещалось оглядываться по сторонам, а если, случалось, навстречу вели другого подследственного, одного из двух останавливали и заставляли стоять лицом к стене, пока другого не проведут мимо. Только изощренный ум тюремщиков по призванию мог придумывать такое, а уж объяснить, мне кажется, смысл всех подобных мер не в состоянии никто.