Чтение онлайн

Обоз остановился на горе. Отсюда открывался широкий-вид на пойму реки Унавы и заунавские просторы. Вдалеке на фоне искристо-белого снега густо зеленела лента старого соснового бора, тянувшегося до самого Киева.

– Ох, роскошь какая, матка боска!
– воскликнул Спыхальский, воздев руки кверху и нацелив в голубой простор свои рыжие усы.
– Имел бы я крылья, то взмыл бы с этой горы и воспарил над всем этим краем аж во-он до того лясу! Эх, и завидую я, панове-братья, птицам, которые носятся высоко в небе и могут всегда, как только захотят, с высоты любоваться красотой этой!

– И правда, здесь красиво, - согласился Арсен.
– Не хуже, чем у нас в Дубовой Балке над Сулой... Только грустно как - ни одной живой души!

– До чего довели землю нашу!
– с чувством сказал Палий.
– И султаны, и ханы... И свои "янычары"... Вытоптали, выжгли, разорили дотла. Сможет ли она когда-либо подняться вновь?

Все молчали. Мог ли кто ответить на этот вопрос? Да разве один только Фастов в руинах? Они уже проехали пол-Украины, и почти повсюду - пепелища и запустение. Сколько народа нужно, чтобы заселить эти пустоши? Сколько сил потребуется для их возрождения?

Пока разбитной, вездесущий Иваник, которого Палий в шутку прозвал генеральным квартирмейстером, размещал людей на ночлег в сырых, но все же теплых кельях иезуитского коллегиума, пока мужчины ходили к Унаве за сеном и камышом для коней, а также за дровами, Палий с Арсеном, Спыхальским, Романом и Саввой Грицаем поднялись к фастовскому замку. Перед разбитыми в щепы воротами с остатками брусьев на длинных и крепких железных петлях Арсен, который шел впереди, вдруг замер: по рыхлому снегу петляли человеческие следы.

– Эге, да тут кто-то есть!
– сказал он и вытащил из-за пояса пистолет.
– Интересно, друг или враг? А мы думали, что во всем Фастове ни души!

Он осторожно вошел в крепость. Друзья не отставали от него.

Следы повели их через широкий двор к противоположной стене, к единственному уцелевшему среди крепостных построек небольшому домику. Крыша его во время пожара, видимо, сгорела, но кто-то уже позднее покрыл ее вязанками камыша и ржаной соломы. Из высокой кирпичной трубы вился едва заметный сизый дымок.

Арсен толкнул дверь, крикнул в темные сени:

– Эй, кто тут живой, отзовись!

Внутри послышалось неразборчивое бормотание, но никто не показывался. Казаки вошли в полутемную комнатку.

Перед печью, в которой малиново догорали дубовые сучки, стояла сгорбившись старушка. Черные сухие руки ловко орудовали рогачом. С печи, давно не мазанной и облупившейся, испуганно выглядывали две пары ребячьих глазенок.

Вся комната была завалена старым хламом, дровами, сушеными опятами, дикими грушами и кислицами. В одном углу, отгороженном толстыми сосновыми поленьями, темнела изрядная груда желудей. Всюду по стенам висели пучки красной калины и разных трав.

На скрип двери старушка оглянулась, но не тронулась с места, выжидательно глядя на незнакомцев.

– Добрый вечер, мать!
– поздоровались казаки.

– Дай боже здоровья и вам, детки!
– прошамкала она в ответ.
– Я думала, на этом свете уже и нету никого, ан, люди есть.

– Есть люди, бабуся, - сказал Палий.
– А вот в вашем Фастове негусто. Кроме вас вот, - кивнул он на печь, - пожалуй, больше никого?

– Больше никого... Осталась одна я с внучатами. А если правду сказать, с чужими сиротами. Бродили по пожарищу... Настеньку тут подобрала, а хлопец сам прибился.

– Не прибился, а пришел, - отозвался с печи мальчонка.

Все повернулись к детям. Девочка лет семи в смущении опустила большие черные глазки и шмыгнула в закут, за дымоход. А мальчик, которому можно было дать лет десять или одиннадцать, смело смотрел на незнакомцев из-под соломенно-светлой челки.

– Как же тебя звать, парубок?
– спросил Арсен, протягивая руку, чтобы погладить мальчонку по голове.

Но тот отклонился и солидно ответил:

– Звать меня Михась. А по фамилии Цвиль.

– Ясно. Михайло Цвиль... Откуда ж ты родом?

– Из Черногородки... Слыхали?

– Это та, что на Ирпине?
– спросил Палий.
– Прочная крепостца!

– Была прочная. Да одни стены остались. А от села - головешки...

– И ни одного человека?

– Да нет, когда я уходил разыскивать в Фастове своего дядьку Василя, то в Черногородке трое еще жили - бабушка Мокрина с Марийкой и Мелашкой... Они и меня звали к себе, но у них и у самих нечего было есть... Зачем им лишний рот?

Михась говорил, как взрослый. От этого страшная, жестокая правда становилась еще более жуткой. Казаки сжали зубы. Спыхальский выругался:

– Пся крев, до чего довели народ! Вшистко разорили, вшистких уничтожили...

Палий тяжело опустился на топчан за печью, склонил голову, закрыл лицо руками и долго сидел так неподвижно. Никто не нарушал гнетущую тишину. Только бабуся двигала рогачом в печи, доставая горшочек, из которого пахло грибами. Когда же Палий опустил руки и поднял голову, все увидели, что его лицо - мокрое от слез, а глаза светятся каким-то странным огнем, которого раньше никогда в них не было...

– Друзья, не удивляйтесь моей слабости... Сейчас я плакал по тому, чего не вернешь, и по тем, кого не вернешь... И я клялся сам себе беспощадно бороться, пока сил хватит, с врагами заклятыми. Бороться, чтобы спасти хотя бы то, что еще возможно спасти. Жизнь и будущее деток этих. Нашу землю... И если недавно я шел в Запорожье, чтобы не остаться одиноким, то теперь я знаю, что иду в Сечь, к Серко, для того, чтобы помочь ему своей саблей защищать свой народ и его землю! Если и вы так думаете, то заклинаю вас, братья, идти вместе со мной. Вы слышите, как взывают эти руины о мести! Вы видите, до чего довели нас неразумные гетманы - до полного разорения нашей державы, до полной гибели...

– Ну, виноваты не только они, - вставил Арсен.

– Конечно, не только они, - согласился Палий.
– Но прежде всего они!.. Припомните: Юрий Хмельницкий двадцать лет назад владел обоими берегами Днепра и было у него шестьдесят тысяч казаков, кроме запорожцев. Могло бы быть сто двадцать, а то и больше! Стоило только клич кликнуть... А что он имеет теперь из-за своей дурной головы? Тысячу янычар, татар, волохов да сотню продажных лоботрясов... Однако худшее его наследие разделение Украины на Левобережье и Правобережье. С этого и начались наши беды! И если Левобережье осталось под защитой Москвы и благодаря этому выстояло, выжило в вихре лихолетья, то Правобережье, которое по милости Юрася отошло снова к Польше, начисто вытоптали турки, татары, поляки и свои безголовые гетманята... Казалось бы, насколько был умным Петро Дорошенко, но и у него не хватило умения объединить Украину. А мог ведь! Мог объединить под покровительством России... Все было почти готово, когда он пришел с войском на Полтавщину, и левобережные полки вот-вот должны были вручить ему гетманскую булаву. Так нет! Получив известие из Чигирина, что жинка наставила ему рога с молодым казаком, оставил войско на брата и помчался сломя голову, чтоб покарать изменщицу. И все распалось. И опять начались междоусобицы, раздоры, пока турки, приглашенные им, не доконали Правобережье... Нет, что ни говорите, только они, гетманы, виноваты в том, что произошло... Но нам от этого не легче...