Чтение онлайн

Мой рассказ начинается с того дня, когда неулыбчивая костлявая дылда впервые переступила порог дома Пламеров. Помню, я сказал себе: добра от нее не жди.

Мне-то что – я всего лишь плотник. И всегда им был. Даст бог, и умру, сжимая в руке долото. Плотниками были и мой отец, и мой дед, и всегда мы жили бок о бок с Пламерами – так уж повелось. На моих глазах росли Юнис и Абрахам, дети старого Брока Пламера. На моих глазах Абрахам покинул отчий дом – вернее, Брок выставил старшего сына, надеясь, что вдали от родины тот поумнеет. Юнис вышла замуж за бывшего товарища своего брата, родила и овдовела. Я стоял у могилы ее мужа Чарльза, которого скосила лихорадка. Я бросал горсть земли в яму, куда опустили старого Брока. Я видел, как растет Чедвик Кинастоун Брок Пламер, сынишка Юнис. Для всех этот паренек за глаза был Рыжий. Шевелюра у него – чисто лисий хвост. Сам крепенький, конопатый, и на мордашке написано семейное упрямство Пламеров. Парень унаследовал его от деда. Папаша-то у него был хилый да мягкотелый. Они с Юнис подходили друг другу, как два ботинка из одной пары.

Однако ж у Юнис хватило решимости найти для сына гувернантку.

Первая продержалась месяц. Она носила с собой специальный хлыстик и лупила Рыжего по рукам, стоило парнишке чихнуть без предупреждения. Но он довел эту даму до белого каления. Она объявила, что не встречала таких тупых мальчишек, собрала вещички и была такова.

За ней появилась вторая, толстая, как епископ. Ни разу не слышал я, чтобы толстуха сказала: «Здравствуй, Хоган» или, например, «Прекрасный день сегодня, Хоган». Ну уж нет. Гувернантки до такого не снисходят. Она и с хозяйкой общалась через губу. Юнис в ответ только глупо улыбалась и просила быть помягче «с ее милым мальчиком». Ну, толстуха поняла это по-своему. Рыжий шлялся где вздумается – чисто бродячий пес, – пока та крутила шашни с нашим пастором. В конце концов мальчишка забрался на крышу соседского дома, грохнулся и сломал три ребра. На этом даже терпению безропотной Юнис пришел конец.

Пару месяцев Рыжий наслаждался свободой. Но к весне Юнис вновь взялась за дело. Помню, как она возвращается откуда-то очень довольная и говорит мне:

– Ну что же, Хоган, теперь Чедвик в надежных руках. Наконец-то я могу быть спокойна.

Если вы спросите моего мнения, я отвечу, что такие женщины, как Юнис, не бывают спокойны даже в гробу. Когда никто не видит, они и там суетятся: то юбку одернут, то воротничок расправят, и все тревожатся насчет того, хорошо ли выглядят. Чтобы Юнис обрела спокойствие, ее надо заморозить в ледяной глыбе, не меньше. Но вслух я только порадовался за юного Пламера.

А на следующее утро в Пламер-холле появилась она.

Двуколка подъехала к распахнутым воротам, однако внутри никого не было. Кучер вытащил саквояж, передал его слуге и уехал. Вскоре на аллее показалась высокая черная фигура, похожая на ворону. С чего этой дамочке вздумалось идти пешком, когда за ней прислали экипаж, – бог весть! Короткий кивок в мой адрес – и она скрылась в доме. Вспомнил я ее поджатые губы, ледяной взгляд, полоснувший меня, и подумал, что Юнис опять сглупила. Мало ей было двух злобных дур, так она наняла третью. И эта третья крыла первых двух, как бык – овцу. В ней чувствовался, поймите меня правильно, масштаб. Так иной раз смотришь на стул, вроде бы самый обычный стул, но по кой-каким деталям догадываешься, что сделан он не сегодня, а полсотни лет назад, и хотя вид у него неказистый, но он еще полсотни лет простоит, даже если каждый день на него будут плюхаться жирной задницей.

Что греха таить, я жалел мальчугана. Хоть и упрямый он был чертенок, а все ж таки не злой. Помню, как-то раз он прибегает в мою мастерскую, заливаясь слезами:

– Хоган, смотри!

И протягивает какой-то грязный ком. Ветошь, попавшая под копыта овечьему стаду, – так это выглядело.

И тут оно пошевелилось.

Это был кот. Вернее, то, что от него осталось. Уж не знаю, как бедолагу угораздило, но только на нем живого места не было. Мать велела слуге отобрать у Рыжего эту пакость, чтобы закопать подальше. Ну а мальчуган, не будь дурак, рванул ко мне.

Скажу без ложной скромности: плотник я хороший. Починить беседку, ошкурить и покрыть лаком рамы, даже крышу заменить при необходимости – все это мне по плечу. Да и к столярному делу душа у меня лежит. Сколько рухляди через меня прошло – страшно сказать! И все эти стулья, табуреты, кровати да буфеты до сих пор служат своим хозяевам. Надо вырезать раму для зеркала – я и за это возьмусь, и клянусь, вы останетесь довольны.

Но вот чинить божьих тварей я не умею.

Однако ж малец рыдал громче вдовы на похоронах. Делать нечего: взял я у него этого горемыку, промыл кое-как, свернул большую чистую тряпицу наподобие гнезда. Дед мой из всех докторских премудростей знал одну: «Сухое намочи, мокрое высуши». Так я велел поступать и Рыжему.

Всю неделю мальчишка с утра, чуть свет, стоял у моих дверей. Я впускал его, и он возился с издыхающим котом. Рыжий уломал матушку заплатить доктору, и тот выдал ему какой-то порошок. Этим порошком он дважды в день присыпал мокнущие раны. Как по мне, пустая трата времени. Если кот решил помереть, он помрет. А если хочет вылечиться, никакой доктор ему не помешает.

Я ставил на то, что Обглодыш протянет пару дней. Я окрестил его так, когда заметил, что у него нет половины хвоста. Видать, собаки оттяпали. Если б не Рыжий, я бы утопил его чисто из жалости. Трое суток он спал да иногда лакал воду. А на четвертое утро впервые поднялся и побрел, качаясь, словно пьяный, к выходу из сарая. Сделал свои дела и вернулся обратно.

Тут я впервые почувствовал нечто вроде уважения.

За две недели Обглодыш почти оклемался. Обычно мальчишки любят собак, а вот поди ж ты: Пламер-младший ходил к коту исправно, точно на службу. Когда сошли коросты и отросла шерсть, на свет божий явился темно-серый кот. Уж не представляю, в какую заварушку он попал, потому что ума у этого кота хватало. Иной раз, когда я мастерил что-нибудь, он усаживался рядышком и смотрел. «Какого черта ты здесь ошиваешься?» – спрашиваю. А он отвечает: «Уру-ру», да таким тоном, словно говорит: «Заткнись, Хоган, и занимайся своим делом».

К зиме он отъелся, распушился, и хотя шрамы остались, в целом вы назвали бы его красивым зверем. Я то и дело находил на подоконнике дохлых птичек и мышей. Видать, так Обглодыш выражал свою признательность. Я бы предпочел, чтобы он топал куда подальше. Кот мне ни к чему. Захоти я с кем-то поговорить, завел бы канарейку. Но избавиться от этой живучей твари мне оказалось не под силу. Упрямства у него было не меньше, чем у Рыжего. Ночью он шлялся неведомо где, а днем приходил отсыпаться ко мне.

Однажды весенним утречком – год спустя после появления Обглодыша – выхожу я на крыльцо, а мимо топает гувернантка. Поравнялась со мной и говорит без улыбки:

– Приветствую, мистер Хоган.

Не то чтобы я растерялся. Но я и подумать не мог, что ей известно мое имя.

А дамочка продолжает как ни в чем не бывало:

– Не дадите ли совет? Мы с мистером Чедвиком собираемся вырезать небольшую лодку. Дюймов двадцать в длину. Какой материал лучше подойдет, по-вашему: бук или ясень?

Тут я как последний невежа выпалил:

– Чевоооо?

– Мистер Пламер утверждает, что ясень обладает всеми необходимыми свойствами, – гнет она свое, будто не слыша. – Однако у меня нет уверенности. Я совершенно не разбираюсь в древесине.

И так запросто она это сказала, что я как-то даже приободрился. Сошел с крыльца и говорю:

– Ну, если для долговечности, то лучше дуба вы материала не сыщете. Но, между нами, работать с дубом тяжело. Особенно начинающему.

– Продолжайте, мистер Хоган, – просит она.