Чтение онлайн

В Америке эпохи антебеллумов как белые, так и чёрные люди сталкивались с музыкой чаще всего не во время просмотра выступлений профессионалов, а когда сами пели, играли и танцевали. Свободные люди тоже пели на общественных мероприятиях и для успокоения детей. Некоторые из их народных песен мы узнаем до сих пор: «The Arkansas Traveler», «She’ll Be Comin’ Round the Mountain», «O Shenandoah». Из американской народной музыки этого периода, часто кельтской по происхождению, развилось то, что стало называться кантри-вестерн. Церковные богослужения были одним из самых распространенных поводов для участия в музицировании. К 1815 году американские протестанты уже давно дополнили пение псалмов гимнами, хотя органы, будучи дорогими, появлялись лишь очень постепенно. Совершенствование полиграфии и транспорта способствовало распространению сборников гимнов наряду с другими книгами; благодаря росту грамотности общинам больше не нужно было заучивать песни наизусть. Подобно благотворительным обществам, гимны были межконфессиональными. В их текстах испытания повседневной жизни дополнялись метафорами христианского паломничества и взятия креста. [1521]

4 июля 1831 года ученики воскресной школы при церкви на Парк-Стрит в Бостоне исполнили новый гимн на слова двадцатитрехлетнего Сэмюэла Фрэнсиса Смита: «My country, ’tis of thee,/Sweet land of liberty,/Of thee I sing.» Соединение патриотизма и религии казалось естественным. Названная просто «Америка», она исполнялась на мелодию песни «Боже, храни короля», изначально написанной в ответ на восстание Стюартов в 1745 году и некогда популярной в британских колониях. Песня «Америка» стала неофициальным национальным гимном, и добропорядочные граждане вставали, услышав её. (Во время Первой мировой войны американцы почувствовали необходимость в национальном гимне с мелодией отличной от британской. На смену «Америке» пришло «Звездно-полосатое знамя»; Конгресс сделал это официальным в 1931 году). Лоуэлл Мейсон, хормейстер, который дирижировал первым исполнением «Америки» и сотрудничал с Лайманом Бичером, в дальнейшем стал самой влиятельной фигурой в развитии хоров и гимнотворчества в американском протестантизме эпохи антебеллума. [1522]

Промышленная и коммуникационная революции стимулировали и изменили исполнение музыки в домашних условиях. В результате первой появилось фортепиано, которое первоначально называлось пианофорте («тихо-громко» по-итальянски), поскольку в отличие от клавесина оно могло воспроизводить музыку с разным уровнем динамики. Джонас Чикеринг, ремесленник-янки, превратившийся в производителя, изобрел чугунную раму для струн фортепиано, которая выдерживала сильное натяжение. Его фирма стала пионером американской фортепианной индустрии и массового сбыта своей продукции. Печатный станок дополнил фабричное фортепиано, предоставив возможность издавать ноты. Когда-то доступ к клавишным инструментам был уделом богатой элиты, теперь же они стали частью той вежливой культуры, к которой стремились американцы среднего класса. Во многих семьях среднего класса фортепиано заменило камин в качестве центра домашней жизни. Семья и друзья собирались вокруг фортепиано, чтобы спеть сентиментальные песни, такие как «Поверь мне, если все эти прелести юны» Томаса Мура, или, возможно, простую арию из легкой оперы Майкла Балфа «Мне снилось, что я живу в мраморных залах». Обучение игре на фортепиано требовало упорного труда, что делало его ценным достижением в обществе, где высоко ценился труд. Кроме того, это была форма самосовершенствования, которая считалась особенно подходящей для женщин и девочек. [1523]

Классическая музыка («музыка искусства», как её иногда называют) медленно приходила в Соединенные Штаты, поскольку вначале церкви не поощряли её, и не существовало аристократии, которая могла бы покровительствовать ей. Томас Джефферсон, любивший европейскую классическую музыку и игравший её на своей скрипке, сожалел о её нехватке на американской сцене. Её распространение в XIX веке стало ответом на гуманистические устремления среднего класса. Культурная буржуазия Бостона любила петь оратории и, соответственно, основала в 1815 году Общество Генделя и Гайдна в качестве любительского хорового коллектива. Распространение игры на фортепиано как формы самосовершенствования значительно расширило интерес к классической музыке, а это, в свою очередь, стимулировало желание услышать лучшую музыку в исполнении лучших артистов. Старейший симфонический оркестр Соединенных Штатов, существующий до сих пор, — Нью-Йоркская Филармония была основана в 1842 году — в тот же год, когда П. Т. Барнум приобрел Музей Пила в Нью-Йорке и начал взимать плату за вход в него. Все более легкие и частые трансатлантические перелеты привели к тому, что американцы стали ближе к европейской музыке и музыкальной критике романтического движения. Гастроли европейских виртуозов, например, норвежского скрипача Оле Булла в 1843 году, сыграли решающую роль в утверждении классической музыки в Соединенных Штатах. Барнум, понимавший, как нажиться на знаменитостях, спонсировал безумно успешное турне Дженни Линд, «шведского соловья», в 1850 году.

Среди первых сторонников классической музыки в США были трансценденталисты, особенно Джон Салливан Дуайт и Маргарет Фуллер. Фуллер чувствовала особенно сильное сродство с гением Бетховена. В своём личном дневнике за 1843 год она так обращается к композитору (который умер в 1827 году): «Ни небесная сладость Иисуса, ни многоликий Рафаэль, ни золотой Платон — ничто для меня по сравнению с тобой». Всплеск романтических чувств в её словах отразил новое отношение к музыке среди среднего класса XIX века: от музыки как отдыха к музыке как духовному подъему. Для таких почитателей, как Маргарет Фуллер, высококачественная светская музыка стала священной. [1524]

Ни одно литературное произведение не служило примером и не распространяло веру американского Возрождения в человеческий потенциал в большей степени, чем труды мужчин и женщин, бежавших из рабства. Трансценденталист Теодор Паркер назвал их «единственной серией литературных произведений, которые могли быть написаны только американцами», добавив, что «вся оригинальная романтика Америки заключена в них». [1525] Хотя автобиографические рассказы Генри Бибба, Уильяма Уэллса Брауна, Соджорнер Трут и других представляют собой увлекательное чтение, самый великий из них появился в 1845 году: Нарратив жизни Фредерика Дугласса, американского раба, написанный им самим. Книга объемом 125 страниц стоила 50 центов и разошлась успешным тиражом в тридцать тысяч экземпляров, вдохновив автора на написание двух более длинных автобиографий в более поздний период его жизни. В первой половине двадцатого века книга осталась в безвестности, от которой её спасла вспышка внимания со стороны ученых в последние десятилетия. Они позволили нам увидеть в повествовании Дугласа парадигму многих аспектов американского опыта.

Восьмилетний мальчик-раб из Мэриленда почти всю жизнь был разлучен с матерью и никогда не знал, кто его отец (но подозревал хозяина). Когда в 1826 году умер его хозяин и нужно было разделить имущество между тремя наследниками, этот виртуальный сирота достался Томасу Олду, зятю покойного хозяина. Новый владелец оставил маленького Фредди у своих брата и невестки, Хью и Софии Олд из Балтимора, чтобы они служили компаньонами для их маленького сына в обмен на его содержание. София, добрая женщина и набожная методистка, начала учить обоих детей азбуке и показывать им, как читать по Библии (в частности, по Книге Иова). Её муж положил этому конец. «Если ты научишь этого черномазого читать, то не сможешь его удержать», — предупредил он. «Он навсегда лишится права быть рабом». Фредерик Бейли (так его первоначально звали) запомнил эти слова, произнесенные в его присутствии, и они «глубоко запали мне в душу». Решив не допустить рабства, он решил продолжать борьбу за грамотность втайне. Он зарабатывал мелочь и платил её соседским мальчишкам, чтобы те учили его; изучал выброшенные газеты. В конце концов он узнал о движении за отмену рабства. В 1838 году, в возрасте двадцати лет, Фредерик Бейли совершил побег и отправился на север. Сменив имя на Фредерик Дугласс в качестве меры предосторожности от захвата, он стал самым известным из многих самоосвободившихся рабов, лидером аболиционистского движения и мощным выразителем прав афроамериканцев во время и после Гражданской войны. [1526]

Осознание Дугласом критической важности грамотности для завоевания и реализации свободы было характерно для представителей обеих рас. Убежденность Хью Олда в несовместимости грамотности и рабства, разделяемая большинством белых, спровоцировала принятие множества законов в южных штатах, призванных предотвратить несанкционированное распространение грамотности, которое представляли Дания Весей, Дэвид Уокер и Нат Тернер. Даже на Севере законы нескольких штатов ограничивали возможности получения образования свободными неграми, поскольку грамотность ассоциировалась с гражданством — статусом, который немногие штаты предоставляли своим чернокожим жителям. В опубликованных рассказах других беглых рабов, помимо Дугласа, говорится о героических усилиях, направленных на то, чтобы научиться читать. После освобождения многие из вновь освобожденных людей охотно воспользовались возможностью получить образование для взрослых. [1527]

Как и в случае с Дугласом, первые зачатки грамотности часто приходили из религиозных источников. Одна бывшая рабыня вспоминала, как она выбрала из сборника гимнов на слова «Когда я смогу читать, мой титул будет ясен/К особнякам в небесах», автор Исаак Уоттс. «Я был так счастлив, когда увидел, что действительно умею читать, что побежал рассказывать об этом всем остальным рабам». Среди множества функций грамотность лежала в основе религии, которая обеспечивала афроамериканцам, как порабощенным, так и свободным, их самое важное чувство общности. Дуглас помнил о выразительных спиричуэлсах своего народа и предостерегал белых от легкомысленного толкования их как признаков довольства. «Эти песни до сих пор преследуют меня, усиливая мою ненависть к рабству и сочувствие к братьям по несчастью». [1528] В возрасте четырнадцати лет он пережил классический опыт обращения в веру в часовне Бетел Африканской методистской епископальной церкви в Балтиморе. После обретения свободы он присоединился к церкви АМЕ «Сион» в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, и стал светским увещевателем.

В 1833 году Томас Олд попытался приучить своего раба-подростка к труду на плантации под началом надсмотрщика, имевшего репутацию «негра-насильника». Но когда этот грубиян попытался выпороть его, юный Фредерик одержал победу в драматическом состязании физической силы и воли. Надсмотрщик сдался, не желая признавать перед другими свой позорный провал. Эта победа, — с удовлетворением вспоминал Дуглас, — «возродила во мне чувство собственной мужественности». Он перенес принципы человеческого достоинства и равенства со страниц, где читал о них, в реальную жизнь. В своей автобиографии Дуглас вернул эти принципы в печать как вдохновение для других, пример торжества человеческой природы над животной силой, парадигма американского Возрождения. [1529]

В конце концов хозяин Дугласа отправил его обратно в Балтимор, чтобы тот обучился ремеслу корабельщика и выдавал зарплату. Но рабство в Балтиморе уже давно угасало, а смешанная экономика и городская мобильность оставляли рабам, которые «нанимали своё время», определенную степень личной независимости. Молодой человек в полной мере воспользовался возможностью завести друзей среди многочисленной общины свободных негров города. Он вступил в одно из их обществ самосовершенствования, где познакомился со свободной чернокожей женщиной по имени Анна Мюррей, на которой впоследствии женился. Побег Дугласа из рабства стал возможен благодаря тому, что свободный чернокожий моряк, рискуя понести суровое наказание, одолжил ему свои документы, удостоверяющие личность. Как и многие другие талантливые молодые американцы, как белые, так и чернокожие, Фредерик Дуглас нашел освобождение в городе, и в своей автобиографии он высоко оценил преимущества городской жизни перед сельской.