Чтение онлайн

Без поддержки губернатора программа эмансипации и колонизации застопорилась в Палате делегатов Вирджинии. Тридцатидевятилетний Томас Джефферсон Рэндольф, внук покойного президента, одобрил её с осторожностью. Так же поступили и редакторы двух ведущих газет штата — Томас Ричи из Richmond Enquirer и Джон Хэмпден Плизантс из Richmond Constitutional Whig. Обе стороны были согласны с тем, что Вирджиния должна быть страной белых и что значительное количество свободного цветного населения представляет собой угрозу безопасности. (Многое говорилось о том, что некоторые свободные негры присоединились к Тернеру). Консерваторы признавали, что штату было бы лучше с меньшим количеством рабов и более индустриально-коммерческой экономикой, но утверждали, что внутренней работорговли будет достаточно, чтобы без законодательного вмешательства вытеснить избыток чернорабочих из Вирджинии на трансаппалачский Юго-Запад. После продолжительных дебатов 25 января 1832 года Палата представителей проголосовала 67 против 60 за то, что «дальнейшие действия по удалению рабов должны ожидать более определенного развития общественного мнения». Этим роковым промедлением государственные деятели Вирджинии отказались от ответственности за решение проблемы номер один в штате. Когда тридцать лет спустя началась Гражданская война, вирджинцы все ещё были разделены; великие дебаты о рабстве 1831 года предвещали разделение Старого Доминиона на Вирджинию и Западную Вирджинию. [775] В краткосрочной перспективе реакция возобладала над реформами. Вместо эмансипации в Вирджинии законодатели стремились обеспечить безопасность путем усиления репрессий: ужесточения правил пропуска для рабов-путешественников и увеличения количества патрулей для их обеспечения, дальнейшего ограничения свободного цветного населения и, специально для того, чтобы предотвратить появление новых Нат Тернеров, ограничения на грамотность рабов и религиозные собрания. Общество рабовладельцев не могло себе позволить, чтобы те, кто находился в рабстве, стремились к милленаристскому видению, в котором последние будут первыми.

Одетый в чёрный траур, Эндрю Джексон представлял собой мрачную фигуру на инаугурации своего президента 4 марта 1829 года. Его любимая жена, Рейчел, перенесла сердечный приступ 17 декабря и умерла пять дней спустя в возрасте шестидесяти одного года. Она сильно расстроилась, когда вопрос о правильности её отношений с Эндрю был поднят во время предвыборной кампании. Муж винил в её смерти своих политических врагов, которые «злословили ту благословенную, которая теперь избавлена от страданий и печали, и которую они пытались опозорить ради меня!». [776] Его негодование вполне могло усугубляться чувством вины, поскольку Рейчел умоляла его уйти в частную жизнь. Невыдержанная и стесняющаяся своих провинциальных манер, она с ужасом ожидала роли первой леди Белого дома. Теперь ей не придётся её исполнять. Подавленному и озлобленному избранному президенту удалось избежать торжества, которое было запланировано, чтобы приветствовать его в Вашингтоне в конце его трехнедельного путешествия из Нэшвилла. Он отказался от обычного визита вежливости к уходящему президенту, который в ответ не пришёл на инаугурацию. Публичные выступления всегда были для Джексона испытанием, даже в лучшие времена. В сложившихся обстоятельствах будущий президент сделал свою инаугурационную речь краткой и почти полностью двусмысленной. Немногие могли услышать его слова, но тысячи с удовольствием наблюдали, как он кланяется толпе в знак уважения к народному суверенитету. [777]

Символический жест выразил иронию, лежащую в основе президентства Джексона. Несмотря на поклоны, Джексон проявил темперамент, подходящий скорее для лидерства, чем для почтения. Хотя он и ссылался на демократическую идеологию, новый президент обладал глубоко авторитарными инстинктами. Высокий, прямоходящий, с пронзительными глазами и властным взглядом, герой Нового Орлеана не был человеком, которому можно перечить. Он прошел трудный путь, родившись в отдалённом районе на границе Северной и Южной Каролины в нищей бревенчатой семье шотландско-ирландских переселенцев и трагически осиротев в раннем возрасте. Джексон искал и нажил своё состояние в приграничном Теннесси, рассчитывая на главный шанс и достаточно изучая юриспруденцию. Будучи мужчиной, он сражался с индейцами, играл в азартные игры и успешно торговал землями и хлопком. Даже по меркам приграничья Джексон обладал особенно щепетильным чувством чести. Он участвовал в нескольких дуэлях и поединках, во время одного из которых в 1806 году убил человека. Хроническая боль от полученной тогда раны и других пулевых ранений, полученных во время драки в баре в 1813 году, не способствовала его нравственности. Быстро почувствовав критику или оскорбление, он никогда не извинялся, не прощал и не отказывался от насилия. Его бурные вспышки гнева стали печально известны. [778]

Рабов Джексон покупал и продавал в огромных количествах; в 1817 году он продал сразу сорок рабов за 24 000 долларов (что было выгодно покупателю, его другу Эдварду Ливингстону). Говорили, что Джексон ставил своих рабов на конные скачки. Однако он с негодованием отрицал, что когда-либо был профессиональным работорговцем. [779] Старый Хикори был способен на патриархальную щедрость по отношению к иждивенцам; он даже усыновил мальчика из племени индейцев Крик, чьи родители были убиты солдатами Джексона. «Он дикарь, но его мне подкинула судьба», — объяснил Джексон своей жене. (Усыновление пленных было обычным делом в пограничных войнах. Мальчик, который так и не отрекся от своего племенного наследия, умер от туберкулеза в шестнадцать лет).. [780] Но если кто-то оспаривал власть Джексона или ему казалось, что его честь поставлена под сомнение, он становился непримиримым. После того как один из его рабов осмелился сбежать, Джексон предложил награду в пятьдесят долларов за его поимку, «и десять долларов дополнительно за каждые сто ударов плетью, которые человек даст до суммы в триста ударов». [781] Триста ударов плетью рисковали избить человека до смерти, но, возможно, месть перевесила финансовый интерес.

Религией Джексона было суровое шотландско-ирландское пресвитерианство. В среднем возрасте его жена становилась все более набожной, и хотя Эндрю никогда не был таким набожным, как она, он серьёзно относился к некоторым аспектам веры. Во время своего недолгого пребывания на посту губернатора территории Флорида он (по настоянию Рейчел) ввел строгие протестантские субботние правила для католического населения. [782] Однажды, когда молодой адвокат из Теннесси попытался возразить в его присутствии против существования ада, Джексон прорычал: «Я благодарю Бога, что существует такое место мучений, как ад». На вопрос, почему, генерал ответил: «Чтобы поместить туда таких негодяев, как вы!» Молодой человек покинул комнату. [783]

Политически влиятельный в Теннесси ещё до того, как битвы при Подковообразном изгибе и Новом Орлеане сделали его национальным героем, Джексон участвовал в конституционном съезде штата в 1796 году, заседал в Палате представителей и Сенате США (недолго), а также был членом Верховного суда штата. Его карьера воина-пограничника и магната, самостоятельно создавшего плантации, стала примером устремлений, которые разделяли все американцы того времени. Он стал первым президентом, с которым многие простые американцы могли отождествлять себя, и первым, у кого появилось прозвище. Это прозвище, «Старый Хикори», указывало на его репутацию жесткого лидера мужчин в эпоху, когда голосовать могли только мужчины. Жизненный успех Джексона олицетворял собой отвоевание континента у чужеземных врагов, как коренных, так и европейских, превосходство белой расы над другими расами и равные возможности для всех белых мужчин, без предпочтений по рождению или образованию, пользоваться трофеями завоевания. Посетитель его плантации «Эрмитаж» под Нэшвиллом может увидеть бревенчатые хижины его юности, стоящие рядом с величественным особняком с греческими колоннами и импортными французскими обоями. Как и многие другие владельцы плантаций, Джексон вел дорогой образ жизни; он роскошно развлекался как в Эрмитаже, так и в Белом доме. [784]

Несмотря на иронию, сочетание авторитаризма Джексона с демократической идеологией, его отождествление собственной воли с голосом народа, хорошо сработало на него в политическом плане. Он определял себя как защитника народа от особых интересов и безуспешно выступал за принятие поправки к конституции, отменяющей коллегию выборщиков и выбирающей президента прямым всенародным голосованием. Популистская риторика Джексона и его политических соратников сочетала в себе постоянное осуждение коррупции в элите с антиправительственной политической идеологией, которую они переняли у Рэндольфа, Тейлора и Старых республиканцев. Значительная часть американского электората разделяла веру Джексона в легитимность частного насилия и отстаивание мужской чести, его доверие к природным, а не приобретенным способностям и нетерпение к ограничениям собственной воли. [785]

Но ценности Джексона и его подозрительное отношение к правительству были далеки от всеобщего одобрения, и в последующие годы им предстояло стать исключительно раскольническими. «Эпоха Джексона» не была временем консенсуса. К сожалению, прилагательное «джексонианский» часто применяют не только к последователям Джексона, но и ко всем американцам того периода.

Единственным недвусмысленным обязательством в инаугурационной речи Джексона было то, что он назвал «реформой»: чистка федеральных должностей. [786] Дафф Грин, редактор джексонианской газеты United States Telegraph, объявил об этой цели во время самой кампании. Джексон будет «вознаграждать своих друзей и наказывать своих врагов» с помощью патронажа, трубила газета Грина. Это было не просто предсказание, это была угроза. Грин намеренно подталкивал должностных лиц (таможенных и земельных чиновников, американских прокуроров и маршалов, почтмейстеров и других) к тому, чтобы они выступали за Джексона, исходя из того, что если победит Адамс, то не будет иметь значения, кого они поддерживали, но если победит Джексон, то им грозит увольнение, если они не поддержат его. [787] Адамс пытался поставить федеральное покровительство на меритократическую основу. Оппозиционная пресса обвиняла его в том, что он пользуется особыми привилегиями. Теперь проджексоновский журналист Амос Кендалл не мог не заметить, что на самом деле сторонники старого героя хотели «получить привилегию пользоваться теми самыми злоупотреблениями, в которых мы обвиняем наших противников». [788]

На инаугурации Джексона присутствовала целая орава соискателей должностей. Именно они превратили приём по случаю инаугурации почти в бунт, повредив мебель Белого дома, пока их не вывели на лужайку. Позднейшие историки придали этому событию ореол демократического ликования; современные наблюдатели всех политических взглядов выражали смущение по этому поводу. «Толпа, которая наседала на президента до того, как он занял свой пост, выпрашивая вознаграждения в манере, настолько лишённой приличий и уважения к его характеру и должности», — заметил джексонианец из Новой Англии, — «позорный упрек характеру наших соотечественников». [789]

Самая большая часть патронажа федерального правительства приходилась на почтовое ведомство. Поскольку генеральный почтмейстер Джон Маклейн оставался приверженцем беспартийности и меритократии, Дафф Грин настоял на том, чтобы президент заменил его. Это оказалось непростым делом, поскольку и Грин, и Маклейн были тесно связаны с вице-президентом Кэлхуном. В качестве решения Джексон назначил неохотно согласившегося Маклина членом Верховного суда США и передал богатое покровителями почтовое ведомство Уильяму Барри. Барри позволил качеству почтовой службы ухудшиться, в то время как клика джексоновских журналистов во главе с Амосом Кендаллом распределяла богатства в его ведомстве. Эта неофициальная, но влиятельная группа раздатчиков покровительства превратилась в то, что стало известно как «кухонный кабинет» Джексона. Центральная роль журналистов свидетельствует о том, какое значение администрация придавала революции в сфере коммуникаций и общественному мнению. В то время как политические группировки контролировали ключевые газеты, газетчики в свою очередь играли ключевые роли в политике и патронаже. [790]

Кухонный кабинет не имел ни институциональной принадлежности, ни постоянного членства; это был просто термин (первоначально уничижительный) для группы президентских фаворитов, действующих вне официального кабинета. Мартин Ван Бюрен некоторое время входил в оба кабинета. Ни у одного предыдущего президента не было такой группы советников, и они, естественно, вызывали подозрения. Кухонный кабинет иногда описывают как предшественника современного штаба Белого дома или, наоборот, как предшественника национальной партийной организации, но обе эти модели являются анахронизмом. У кухонного кабинета не было организационного стола, и его члены выполняли только те функции, которые поручал президент. Во время своей военной карьеры Джексон прислушивался к советам своих помощников, но не собирал военных советов; став президентом, он не хотел быть связанным официальным кабинетом, даже после назначения в 1831 году совершенно нового состава. Неформальная, гибкая группа советников, не имевшая никакой власти, кроме его благосклонности, соответствовала его стилю управления, позволяя ему держать власть в своих руках и, как отмечает историк Ричард Латнер, «доминировать над своим окружением». [791]