Чтение онлайн

– Ну, что, волхв! Повезло тебе нынче?
– усмехнулся Старик, - Хорошо, когда твои желания совпадают с моими намерениями. Пока это так - удача не оставит тебя, и лишь одна преграда будет вечно стоять на жизненном пути - ты сам.

– Когда я слышу слово "судьба", моя ладонь ложится на рукоять меча! осмелел молодой волхв.

– Этого что ли?
– за спиной заметно полегчало, клинок очутился в руке Седовласа, - Нет, герою иной меч надобен.

Старик преломил металл посередине, будто тростинку, и вышвырнул обломки.

– Вот кладенец, достойный дела, которому служит!
– и Седовлас вонзил ореховый, подобный копью, посох в обсидиановый пол пещеры, - Не расставайся с ним! И тогда Враг, несомненно, найдет тебя, да сам погибель сыщет. Помни это!

Стены загудели, застонали, запричитали... Дерево менялось на глазах, обретая металлический блеск, прямизну и красоту, насколько может быть прекрасной сама Смерть.

Герой заворожено смотрел на превращение. Воины той сказочной эпохи, а уж волхвы тем более, относились к чудодейственному оружию с превеликим почтением, веря в его особую, колдовскую силу.

– На клинок нанес я крепкие знаки, - продолжал чародей, - Коль вспыхнут руны, и рукоять обожжет хладом - враг уже близко! А коль случится меча лишиться - ты скажи: "Ну-ка, кладенец, сослужи службу!". Он мигом вернется к тебе, - добавил Седовлас.

– Да будет месть моя так же беспощадна, как остер твой клинок!

– Пусть так и свершится!
– донеслось в ответ.

И Седобородый вновь ударил острием колдовского меча об пол. Металл зазвенел, завибрировал, пещера загудела. Дрожала каждая жилка, трепетали мускулы. Ругивлад протянул руку, и клинок сам прыгнул в ладонь. Едва человек сжал хладную рукоять - время потекло вспять. Звон обернулся яростным завыванием вьюги, а взору предстало море, бескрайнее море пламенеющее белым огнем. Мир Яви перестал существовать, но взгляд волхва направляла чья-то могучая воля, и взор проникал все дальше и дальше в прошлое, раздвигая пределы. Над морем разлилась молочная пелена, умиротворяя неистовую стихию. Но вот и она стала постепенно рассеиваться. Ему послышались чьи-то крики. Лязг металла. Скрипело дерево. Плескалась вода. И Белый Хорс* ослепил очи смертного...

(* Хорос, Хорс - бог солнечного диска, упомянут в русских летописях, "Слово о полку Игореве": "Всеслав князь людем судяше, князем грады рядяше, а сам в ночь волком рыскаше; из Кыева дорискаше до кур Тмутороканя, великому Хорсови волком путь прерыскаше". Есть он и в "Слове и откровении святых апостолов" и "О идолах Владимировых" из поучений против язычества и прочих аж 16 века:"... иные по оукранiамь молятся емоу проклятым болваном Переноу, Хорсоу, Мокши, виламь..."("Слово о покаянии" по списку XIVвека согласно Словарю церковно-славянскаго языка А.Х.Востокова) Приветствуя Хорса, славяне водили хороводы и строили ему Святилища - хоромины, хоромы. В православии ассоциируется с Георгием Победоносцем. С его именем, вероятно, связаны в русском языке такие слова хорошо, хорувь, хор, бог миропорядка, связанного с ходом солнца. Хорс и Даждьбог соотносятся как греческие Гелиос и Аполлон. Бог Нави мог именоваться в противоположность ему Черным Хоросом.)

* * *

... Солнце безжалостно светило в глаза. Краснобай глянул из-под руки. Впереди толпились горожане. Он махнул - дружинники теснее сомкнули щиты, изготовив оружие. Новгородский люд попятился.

– Что собралися? Мы разор никому чинить не желаем! Выдайте Киеву обидчиков!
– увещевал Малхович.

– Как же! Второй раз не купишь!
– отзывались словене.

– Нет тебе веры, злодей!

– Ты по что кумирни осквернил, боярин?!
– кричали с той стороны.

– Лгут ваши жрецы, потому и противны князю! Нет на Руси иного хозяина, окромя Владимира Святославича! Покоритесь, несчастные!
– вторил вельможе Бермята.

Но словене уже не слушали. В киян полетели камни. Один просвистел над ухом тысяцкого.

– Пеняйте ж на себя, неразумные!
– молвил Краснобай.

Воины медленно двинулись вперед, выставив копья, дружинники оттесняли толпу на берег. Но их стремление натолкнулось на завалы из бревен и досок. Град камней усилился. То тут, то там падали ратники, иной срывался в Волхов, под дружное улюлюканье новгородцев, и оглушенный, шел ко дну - крокодилу на прокорм.

– Не бывало такого, чтобы мать, да отца поимела! Никогда Великий Новгород не покорится Киеву!
– услыхал он голос Богумила

– Ничего, и до тебя доберемся, старик, - успокоительно заметил Малхович.

Тут к вельможе протолкался испуганный посыльный, одежда висела на нем клочьями, и лишь за шапку мужика пропустили к Добрыне:

– Беда, светлейший!
– выдохнул посыльный.
– Народ совсем рассвирепел! Дом твой разорили, усадебку разграбили - сын Константин поклон шлет и молит о помощи! Без подмоги ему не выстоять!

– А, псы!
– выругался Добрыня Малхович.

Дружинники шарахнулись в стороны.

Развернул коня, что есть силы врезал по ребрам. Скакун взвился от жгучей боли, но всадник усидел, сдавив рассеченные шпорами до крови бока, и еще раз хлестанув коня, погнал его, словно не перевалило за пятьдесят.

– Эко припустился, гад! Смотри, портки не потеряй!
– заорали словене.

Княжеские вои стеной сомкнули щиты. Бермята похаживал за рядами дружинников, выжидая, когда у новгородцев кончится запас камней. Тяжелые копья били особо рьяных - не прорвешься, да только и сам - ни шагу.

– Постоим, словены, за богов наших!
– тысяцкий Угоняй воодушевлял своих людей.

Тут подоспели кияне-лучники, они стали за копейщиками, готовые в любой момент обрушить на толпу десятки жалистых стрел.

– Ослобони, батюшка!
– не выдержал сотник, - Нас и трехсот нет, а их тьма - сомнут, растопчут.

– Князь велел. Отступить - что голову сложить!
– зло отозвался воевода.

– Пусть порадуются! Они мосты разберут и спокойные будут, а мы-то в ночь бродом и на тот берег... Да еще пара сотен подойдет!

– Это ты хорошо придумал! Голова! Вели отступать!
– решился Бермята, все разглядывая ту, запретную сторону, где толпились бунтари.

...Так и вышло. Врага не устерегли. Кияне ворвались в город, убивая направо и налево. Вскоре они уж ломали ворота в Богумилов двор. Самого волхва дома не было - держал совет с Угоняем.

Ударил набат. Воздух огласился ярыми криками. Богумил и тысяцкий выскочили наружу. С Волхова потянуло гарью. Бравые крики и проклятия, топот, цоканье копыт, звон доспехов, глухие удары, плач ребенка и стенание матери все смешалось воедино.

– Они уже в городе! Проворонили, дураки!
– Угоняй в отчаянии рванул седую бороду.

Те кто был при нем в суматохе высыпали следом, на ходу затягивая пояса. Воины оправляли куртки из толстой кожи с нашитыми на них кольцами, вытаскивали мечи да проверяли тетивы.

– Нередко и великие умники могут совершать самые гнусные поступки! отвечал Богумил, - Я к народу, друже! Ты ж держись, как можешь!

Прихрамывая, волхв заспешил к потайной калитке...

Бермята свирепел. Он знал, что новгородцы упрутся. Но ведал воевода также, что словене отходчивы. Ан нет! Третьи сутки бунтуют, всю Русь баламутят! Так бы взял не полтысячи, а втрое больше.