Чтение онлайн

– Да, на всё воля Божья, - государь произнес эту фразу равнодушно-ироническим тоном.
– Буду уповать на неё. Но что же будет с нашей страной? Ты готов её возглавить в случае, если со мной случится то же самое, что и с князем Петром? Довести войну до конца?

Цесаревич отрицательно покачал головой:

– Войну-то я доведу до конца, насчёт же остального - не уверен. Тебе нужны наследники. Пусть даже незаконные. Вот у Маши твоей сын недавно родился. Признай его, посади на престол.

– Он бастард, - махнул рукой Александр.
– И я не слишком уверен, что она родила его именно от меня.

– Так эта ловкачка умудряется ставить рога не только своему законному олуху, но даже и тебе? Гони её взашей, Саша, это унижает тебя!
– воскликнул Константин.

– Со своей личной жизнью я сам как-нибудь разберусь, - нахмурился его венценосный брат.

Но цесаревич, сам того не желая, действительно задел больное место Александра: он не был уверен в верности любовницы. Не то чтобы этот факт его как-то унижал - государь был не ревнив и сам спал не только с Мари, но и с другими. Верности он тоже не требовал. Однако из её детей, которых, как утверждала графиня Нарышкина, она рожает исключительно от него, никто не был на него похож.

– Братик. Вокруг тебя вьётся куча девиц и дам. Выбирай любую, - сказал он.
– А если тебе нужен сын, то можешь развестись с женой и жениться на ком угодно. Любая готова стать императрицей.

– Что ж, мне брать очередную принцессу в жены? Мне пока и одной хватает за глаза. Что, кстати, стало с Охотниковым?

– Зачах от тоски, - коротко и нехорошо усмехнулся Константин.
– Я слышал, что твоя жена подозревает свою фрейлину, ту самую племянницу князя Адама. Кстати, его тоже кто-то траванул, но Чарторыйский оказался живуч.

– Хм, интересно, ей-то за что травить Охотникова? Она сама имела на него виды и решила прикончить возлюбленного, чтобы не доставался никому?
– подумал вслух Александр.

– Нет, там, скорее, желание Адама испортить жизнь твоей жене, - отвечал Константин.

– Как всё это низко, - вздохнул Александр.
– Я ещё бы подозревал маменьку нашу. Lise она всегда не любила. Как и Юльхен. Кстати, её чувство к твоей жене сыграло тебе на руку.

– Да, но я так и не получил развода, - зло проговорил Константин.
– А я, между прочим, всерьёз задумался о том, не сделаться ли мне королем Польским. И жениться на красивой полячке княжеского роду.

– В Варшаве французов встречают ликованием, - откликнулся его брат.
– Какое Польское королевство?

– Ну это временно. Мы победим, и они вновь станут наши.

– Дай-то Бог, - рассеянно произнёс Александр.
– И о какой полячке ты говоришь?

– Об Анжелике Войцеховской. Красавица с характером - то, что мне надо. Я был бы ей наивернейшим супругом, - улыбнулся цесаревич.
– Такие мне нравятся.

"Анжелика", - вспомнил государь.
– "Та, которая мне сейчас нужна. Княжеского рода, племянница Адама... Может быть, повторить с ней то, что проделала бабка с её родственниками? Пока она будет здесь, Чарторыйские удержат Польшу от того, чтобы её сделали независимой французы... И да. Она может родить мне сына. Как Lise родила дочку от её дяди. Я буду точно уверен, что ребёнок - от меня. Я признаю его. И сделаю его единственным наследником. Он будет одновременно и русским императором, и польским королем... А что, неплохая идея!"

Этих своих лихорадочных мыслей он брату не выдал. Сказал только:

– У тебя хороший вкус.

– Ещё бы, - усмехнулся Константин.
– В бабах я толк знаю.

На следующее утро, расправившись со всеми делами, Александр написал небольшое послание, адресованное княжне, и отправил в Вильну генерал-адъютанта Волконского с тем, чтобы тот передал письмо лично в руки Анжелике. "Заодно позлю Адама", - усмехнулся он.
– "Я не забыл его дерзостей и того приказного тона, с которым он разговаривал со мной. Пусть видит, что я вправду самодержец и тиран. И тоже могу диктовать свою волю". Потом он предался грезам о прекрасной княжне.

Вильна, декабрь 1806 года

К Рождеству дом Чарторыйских в Вильне наполнился людьми. Приехали все - и Константин с Анжеем из Петербурга, и Анна-Мария с матерью своей из Пулав, и Замойские - с новостями из осажденной французами Варшавы, и многие другие. Приходили и преподаватели из Университета, и студенты-патриоты из богатых шляхетских семейств, которые, ничего не боясь, звали Адама Чарторыйского "Вашим Величеством".

Князю такая обстановка была привычной с раннего детства. Магнаты Чарторыйские всегда держали подобие "собственного двора". Анжелике - тоже, но нынче её это несколько тяготило. Хорошо еще, что она избавлена от роли хозяйки - с этим справлялась бабушка. Мать княжны, как всегда, была не у дел. Пани Анна еще больше похудела и пожелтела; шептались, что она смертельно больна и собирается уехать в Италию - умирать.

Для её дочери это было очевидно. К праздничной многолюдности примешивалась горечь, усиленная тем, что Анж в канун Рождества потеряла этого ребенка. Втайне Адам облегчённо вздохнул при этом известии. Но племянница тяжело перенесла выкидыш, слегла в постель, и только пани Изабелла могла утешить её от слез по несбывшемуся. К тому же, Анжелика обнаружила, что повреждённая рука начала сохнуть. Помощь лучших врачей Вильны оказалась тщетной - Анж была обречена остаться калекой. И девушка возненавидела себя, своё слабое и немощное тело, не способное выносить детей и справиться с недугами. "Если бы я была ныне в Петербурге... При Дворе... Я бы знала, что делать", - думала княжна. Идея династической унии, от которой давно отказался князь Адам, искушала её простотой воплощения.

Итак, как только она смогла вставать, Анжелика оделась, вышла из спальни и постучалась в комнату своего возлюбленного. Девушка с удивлением взглянула на князя, облачённого в свой конфедератский кавалерийский мундир, сидевший на нём прекрасно - как в далёком Девяносто втором, когда ему было всего двадцать два года. Орден Virtuti Militari, полученный из рук короля Понятовского, украшал его грудь. В руках Адам держал длинную саблю, на рукояти которой был выгравирован герб "Погони Литовской".

– Ах, - только и могла произнести восхищённая Анж.

– Уже и не думал, что когда-нибудь влезу в эту форму, - усмехнулся её родственник, красуясь перед зеркалом.
– Мне кажется это символичным...

– Сколько москалей ты зарубил этой саблей?
– её взгляд упал на зазубренное острие оружия.

– Двадцать шесть, - он провел кончиком пальца по лезвию сабли.

– Такая точность?
– насмешливо спросила девушка.

– Я смотрел каждому из них в глаза. Их имён я не знал, называл по порядку, - вспомнил Чарторыйский.
– "Первый", "Второй". Их всего оказалось двадцать шесть. Потом меня наградили вот этим, - он показал на орден, блистающий в свете канделябров.

– Наверное, ты больше не снимешь этот мундир.

– Да. Я отступился от них всех. В отличие от государя, я не забывал, что был заложником. Как хорошо, что меня избавили от строевой службы даже при покойном царе, - ответил Адам.

– А то бы ты обратил эту...
– начала Анж, не отводя глаз от блестящего клинка.

– Ее зовут "Мадьярка". Настоящая венгерская сталь, - пояснил князь.

– Обратил бы "Мадьярку" против них, - закончила свою мысль Анжелика.

– Нам, полякам, они благоразумно не дают в руки оружия, - он вложил саблю в ножны, украшенные позолоченными кистями.
– А немцам дают.